Покровский узел

Михаил Селявин

Покровский узел

Глава 1

Глава 1. Осколок Бирского уезда

Асфальтированная дорога от Дюртюлей тянулась ровно, но стоило ПАЗику затормозить на окраине Ангасяка, как Матвей шагнул прямо в другую дорожную стихию. До самого Ангасяка нужно было пройти километра два по наезженному просёлку. Дорога полого спускалась вниз, петляя среди бескрайнего поля, заросшего пожелтевшей от августовского зноя травой. Мягкая песчаная пыль сразу облепила кроссовки. Матвей шёл, подставив лицо тёплому ветру, как вдруг взгляд его зацепился за густой островок сосен и берёз чуть поодаль, по правую сторону от дороги. Это было сельское кладбище. Где-то там, среди сирени и старых деревьев, покоились и его собственные предки. Матвей затормозил на секунду, глядя на синеющие вдали кресты, и подумал, что надо обязательно прийти сюда в ближайшие дни, навестить родные могилы. Он вздохнул, поправил лямку рюкзака и зашагал быстрее, стремясь скорее добраться до первых жилых домов села, показавшихся впереди.

Улицы дышали уютом старой гравийки, сквозь которую повсюду проступал желтоватый, мелкий песок. Земля в Ангасяке была песчаной, мягкой, а легкий ветер лениво гонял золотистую пыль вдоль заборов. Воздух здесь был густым, пахнущим прелой травой, сосновой хвоей и печным дымом. Матвей не был тут с самого детства, когда жива была ещё прабабушка, успевшая застать рассказы о дореволюционном Ангасякском Заводе. В его памяти село осталось огромным, лоскутным: старики говорили, что когда-то оно делилось на три части — марийский Черемисский Ангасяк, Русское Анастасьино и барскую сторону.

Вот и его родной дом. Он вовсе не выглядел заброшенным или разрушенным — крепкие бревна надежно держали каркас, а в целом все внутри выглядело очень даже прилично. Изредка кто-то из родни все же приезжал сюда из города, чтобы скосить бурьян во дворе, протереть пыль и поддержать порядок. Матвей открыл дверь и зашел внутрь. На чистых побеленных стенах теперь не осталось никаких следов от былых времен. А ведь раньше здесь ровными рядами висели старые черно-белые фотографии предков в рамках — их давно увезли в город на сохранение, и стены опустели.

В углу высилась печь. Сейчас она была аккуратно оклеена современной плиткой, но оказалась наполовину разобранной. Матвей с грустной улыбкой посмотрел на нее. В детстве они с братом больше всего на свете любили залезать на эту теплую печку, устраивая там свои тайные базы и играя часами, пока взрослые суетились внизу. Как же много здесь тогда было народу! Летом съезжалась вся огромная родня, дом буквально трещал по швам. Ночевали везде: на веранде, вповалку на полу, шумели, смеялись, спорили о чем-то. Было очень живо. А сейчас — приличный, чистый, но полупустой дом. Матвей вздохнул от этой звенящей тишины, оставил вещи и, чтобы стряхнуть нахлынувшую тоску, решил немного прогуляться по селу.

Постепенно пейзаж менялся: замелькали живые ухоженные подворья, у ворот стояли машины, изредка попадались прохожие, здоровавшиеся с ним по-деревенски вежливо. Впереди показался силуэт Свято-Успенского храма. Этот деревянный храм с высокой колокольней, построенный в девятнадцатом веке на деньги купца Софронова, чудом пережил советское время.

Матвей свернул за угол, к заросшему пустырю неподалеку от старых торговых лавок Бирского уезда. Его внимание привлекло старое бревенчатое здание с провалившейся крышей. Когда-то здесь был то ли купеческий склад, то ли один из дореволюционных хлебозапасных магазинов. Черные от времени, толстенные лиственничные бревна, кованые гвозди в притолоке и покосившаяся массивная дверь, сорванная с петель. Любопытство пересилило осторожность. Матвей перешагнул через порог и оказался внутри. Земляной пол был засыпан обломками досок, штукатурки и старого кирпича. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры в потолке, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки.

Матвей сделал шаг к дальнему углу, где темнел провал старого погреба. Под ногами хрустнуло. Он не успел даже вскрикнуть — прогнившая, скрытая под слоем мусора половица с треском лопнула. Земля ушла из-под ног, и Матвей кубарем полетел вниз, в кромешную тьму подпола.

Удар был чувствительным, но, к счастью, мягким — он приземлился на вековую подушку из сухой соломы, трухи и пыли. Матвей выругался, сел и принялся отряхивать джинсы. Сверху, из пролома, лился узкий столб света. С трудом дыша от поднявшейся пыли, он огляделся. В полуметре от него, наполовину зарытый в сухой грунт, тускло блеснул металл.

Матвей протянул руку и пальцами нащупал тяжелый округлый предмет. Это были массивные карманные часы на длинной, потемневшей от времени цепочке. Он аккуратно обтер их от земли. Корпус был выполнен из желтого металла, покрытый искусной гравировкой в виде переплетенных дубовых листьев. На удивление, стекло было целым, а под ним замерли тонкие черные стрелки, указывающие на без четверти двенадцать.

Матвей осторожно нажал на тугую кнопку завода. Крышка с негромким щелчком откинулась, и в ту же секунду в ушах раздался глухой, нарастающий гул. Стрелки часов бешено сорвались с места и закрутились в обратную сторону. Матвея пронзила резкая вспышка света, заставившая его зажмуриться. А когда он открыл глаза, то понял, что всё еще сидит в подполе — но подпол этот стал совершенно другим.

Исчез запах гнили. Бревенчатые стены вокруг были свежими, пахнущими смолой и чистой стружкой. Наверху больше не было дырявой крыши — сквозь щели плотно пригнанных потолочных досок доносился тяжелый, мерный стук сапог и зычные мужские голоса.

— Грузи рогожу, Семен! Живее поворачивайся, до заката надо к Белой успеть, десять верст ходу, а баржа ждать не будет! — прогремел прямо над головой чей-то басовитый крик.

Матвей вжался в угол. Он поднял глаза на люк погреба — тот был открыт. Наверху ходили люди, одетые в подпоясанные косоворотки и широкие порты. Мужчина, бородатый и плечистый, подошел к краю люка и посмотрел прямо вниз, в темноту. У Матвея перехватило дыхание, но купеческий приказчик смотрел сквозь него — его взгляд скользил по бочкам и мешкам с зерном, которых секунду назад здесь не было.

— Мишка! — крикнул бородач куда-то вглубь помещения. — Фонарь опусти в погреб, проверить надо, не подмокла ли мука!

Мимо плеча Матвея опустилась веревка с горящим керосиновым фонарем. Желтый свет залил подпол, выхватив из темноты его лицо, современную куртку, кроссовки... Но парень сверху лишь удовлетворенно хмыкнул, поднял фонарь обратно и захлопнул тяжелую дубовую крышку люка.

Матвей остался в полной темноте. Каждое слово наверху отдавалось в его ушах гулким эхом. Шаги приказчика удалились, но почти сразу скрипнула входная дверь здания, и послышались другие шаги — легкие, порывистые.

— Степан Егорыч! — негромко, но отчаянно позвал молодой мужской голос. — Степан Егорыч, беда! Услышь меня!

Половицы снова заскрипели — вернулся бородатый приказчик.

— Чего шумишь, Митька? — недовольно басовито отозвался он. — Сказано тебе, товар к барже вяжем. Некогда мне с тобой пустые разговоры водить.

— Степан Егорыч! — перебил парень, и в его тоне звучал панический страх. — Отец из Бирска весть привез. На Ангасякском Заводе нечисто дело. Ночью у Жадовских из усадьбы вещь уворовали. Самую дорогую, господскую. Уж не знаю, что там, но вещь для хозяина наиважнейшая, он за неё трусцой весь уезд поднимет!

Наверху повисла тяжелая, звенящая тишина.

— Молчи, дурак, — наконец, зловещим шепотом произнес Степан Егорыч. — Про кражу эту вслух говорить — под каторгу пойти. Кому у Жадовских татьба понадобилась? Там же охрана, псы...

— Да говорят, свой же и взял! Из наших, ангасякских. Из вольных. За эту вещь барин Жадовский пообещал всю нашу волость под корень разорить, если до Покрова не вернут. Нарочные из города уже скачут, урядник лютует, всю марийскую сторону вверх дном перевернули! А тать, говорят, припрятал её где-то здесь, у торговых лавок...

У Матвея по спине побежали мурашки. Дикий, нереальный страх сковал тело. Мысли путались. Он судорожно сжал в ладони тяжелый металлический корпус найденных часов, утыкаясь лицом в колени. В голове билась только одна мысль: «Что происходит? Где я? Кто эти люди?»

— Цыц! — рявкнул приказчик так, что Матвей вздрогнул. — Замкни рот. Иди к реке, помогай мужикам. Я сам к лавкам схожу. Если урядник приедет — мы знать ничего не знаем. Понял?

Послышались поспешные шаги, скрип двери, и всё затихло. Вдруг карманные часы в руке Матвея нагрелись. Металл стал обжигающе горячим, словно парень сжал раскаленный уголек. Он вскрикнул и выпустил цепочку из рук. Часы упали на землю.

В ту же секунду мерное тиканье прекратилось. Пространство коротко и сильно встряхнуло. Звуки прошлого исчезли мгновенно. На смену запаху свежей стружки вернулся удушливый запах вековой пыли, плесени и гнилого дерева. Матвей зажмурился, закашлялся от поднявшейся трухи и открыл глаза.

Сверху, сквозь дырявый потолок, снова лился обычный дневной свет. Никаких бочек с мукой вокруг не было — только груды старого мусора, битый кирпич и сухая солома. Опасный люк наверху зиял прогнившим черным провалом. Матвей дрожащими руками нащупал в пыли часы. Они снова были холодными, тусклыми и безжизненными. Стрелки замерли на без четверти двенадцать.

Сердце парня бешено колотилось. Ничего не понимая, он судорожно засунул часы в глубокий карман куртки, поднялся на ноги и, цепляясь за выступы разрушенной кладки, кое-как выкарабкался из подпола наружу. Выбежав на яркое солнце, Матвей остановился, жадно глотая чистый воздух и чувствуя, как мелкий дорожный песок хрустит на зубах.

Глава 2

Глава 2. Слой за слоем

Солнце над Ангасяком стояло всё так же высоко, по-августовски слепящее и равнодушное к тому, что мир вокруг Матвея только что раскололся надвое.

Он сидел на поваленном, наполовину ушедшем в землю бревне неподалёку от старых лавок, и его била крупная, нервная дрожь. Это был чистый, концентрированный адреналин. Матвей судорожно, до боли в пальцах, потёр лицо, размазывая по щекам песчаную пыль вперемешку с холодным потом. На зубах противно хрустело.

Чтобы хоть как-то заземлиться и вернуть контроль над собственным разумом, он полез в карман за телефоном. Пальцы наткнулись на холодный металл старинных часов, и Матвей отдёрнул руку, словно опять обжёгся. Господи, да что это было?

Достав смартфон, он уставился на экран. Пятнадцать минут первого. Экран светился привычными иконками приложений и рабочими уведомлениями, которые сейчас казались весточками с другой планеты. Матвею было двадцать шесть, и до сегодняшнего дня он считал себя человеком исключительно рациональным. Инженер по специальности, он привык доверять фактам, чертежам и физическим законам. В Ангасяк он приехал на пару недель — просто сбежать от рутины, выгорания и душного городского воздуха, а заодно присмотреть за прадедовским домом, пока у родителей не доходят руки. Мистика, призраки, временные петли — всё это существовало для него только в фантастических фильмах. До этого момента.

Матвей глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться и снова полез в карман. На этот раз он аккуратно, за цепочку, вытянул часы и положил их на колено.

Они выглядели совершенно обыкновенно. Потёртый, потемневший от времени корпус из тяжелого сплава — кажется, латунь или дешёвое серебро. На задней крышке едва угадывался выгравированный растительный орнамент. Стрелки по-прежнему замерли на без четверти двенадцать. Матвей осторожно коснулся пальцем стекла — металл был холодным. Никакого тепла, никакого тиканья.

«Тепловой удар, — попытался зацепиться за спасительную мысль его мозг. — Полез в душный подвал, надышался какими-нибудь испарениями, закружилась голова, вот и привиделось. Мозг просто подставил подсознательные страхи и старые сказки».

Но внутренний голос тут же безжалостно парировал: а запах? Тот пронзительный, свежий запах сосновой стружки и мучной пыли нельзя было выдумать. А басовитый, недовольный голос Степана Егорыча? А панический страх парня по имени Митька? Матвей до сих пор чувствовал, как этот чужой, столетний страх липкой лентой стягивает ему грудь.

«На Ангасякском Заводе нечисто дело... Ночью у Жадовских из усадьбы вещь уворовали...» — слова звенели в ушах так чётко, будто их произнесли секунду назад.

Матвей нахмурился. Барин Жадовский. Это имя он точно где-то слышал. В детстве, когда они с пацанами бегали на речку, старики иногда упоминали «Жадовские места» или «Жадовский пруд», но тогда это казалось просто старыми названиями. Теперь же выходило, что в те далекие годы этот человек управлял здесь всем. И если тать действительно припрятал украденное где-то здесь, у торговых лавок...

Матвей поднялся, на неслушающихся ногах подошел к черному провалу подпола и заглянул внутрь. Там, среди битого кирпича и гнилой соломы, лежали ответы на вопросы, которые он даже не знал, как правильно сформулировать. Часы были ключом. Но как они работают? Почему они включились именно там? И сколько у него есть времени, прежде чем металл снова раскалится и выбросит его обратно?

— Так, стоп. Один я тут с ума сойду, — пробормотал Матвей вслух, чувствуя, как тишина заброшенного места начинает на него давить.

Он решительно спрятал часы в карман и зашагал обратно к своему дому. Нужен был кто-то, кто свяжет эти галлюцинации — или факты — с реальной историей.

Первым делом Матвей подумал о бабушке, Вере Николаевне. Ей в этом году исполнилось восемьдесят два, она жила в Уфе и обладала феноменальной памятью. Именно она собирала семейный архив и знала предания об их предках. Если кто и мог помнить рассказы о старом заводе и Жадовских, то только она.

Матвей поднялся на крыльцо дома, зашел в прохладные сени и набрал её номер. Смартфон долго выдавал глухие гудки, отзывавшиеся в груди Матвея тревожным стуком. Наконец на том конце провода раздался родной, чуть скрипучий голос:

— Матвейка? Здравствуй, дорогой. Ну как ты там? Добрался? Дом-то стоит, не покосился?

— Привет, баб Вер. Всё хорошо, добрался нормально, — Матвей постарался, чтобы его голос звучал как можно обыденнее, хотя сердце всё ещё колотилось о рёбра. — Дом крепкий, даже пыли не так много. Слушай, я тут обустраиваюсь, ходил гулять по селу... И вспомнил твои рассказы.

— Про Завод-то? — в голосе бабушки послышалась теплая улыбка. — Ну так, почитай, вся наша история оттуда. Прапрадед твой там еще при баржах работал, когда винокуренное производство в самом соку было.

— Баб Вер, а ты помнишь кого-нибудь по имени Степан Егорыч? Приказчик вроде или староста. И... про Жадовских. Что это за люди были?

На том конце линии повисла недолгая пауза. Матвей отчетливо услышал, как бабушка вздохнула, наводя порядок в своих воспоминаниях.

— Степан Егорыч... — медленно повторила она. — Погоди-ка. Был такой в семейных байках. Мамин то ли дядя, то ли дед двоюродный. Строгий был мужик, при заводе торговыми делами заправлял, баржами. А Жадовские — это ж помещики наши, ангасякские. Из дворян, уфимские земцы. Усадьба у них знатная была, с садом, прудами. До сих пор, говорят, от неё фундамент заросший в лесу остался. А почему ты спрашиваешь? Нашел чего в доме?

Матвей сглотнул сухую слюну, глядя на пустую побеленную стену, где когда-то висели старые фотографии.

— Да так... у лавок старых ходил, кирпичи смотрел. Баб Вер, а при Жадовском у них ничего не воровали? Из усадьбы. Историю какую-нибудь громкую, старинную, ты не помнишь? Про кражу, из-за которой чуть всё село на уши не подняли?

— Ох, Матвеюшка, ну ты и спросил, — бабушка тихонько рассмеялась. — Это ж когда было-то! Еще в позапрошлом веке, поди. Я тогда и в помине не родилась. Слышала краем уха от стариков, что Жадовский тогда рассвирепел сильно на местных, обыски были, из Бирска чины приезжали, мужиков допрашивали. А что искали — бог его знает. Золото, наверное, или документы какие ценные. Мама говорила, из-за этой вещи чуть ли не проклятие на село легло. Да ты, если так заинтриговался, съезди в Дюртюли, в архив или музей краеведческий. Там у них, в библиотеке районной, точно книжки были про историю наших мест. Был там такой краевед, Самойлов, он про Ангасякский Завод целую тетрадь воспоминаний издавал в девяностых.

— Самойлов... — Матвей быстро записал фамилию на обрывке газеты. — Спасибо, баб Вер. Я, наверное, действительно туда прокачусь на днях. Огород пока подождет.

— Ну съезди, съезди, — одобрила бабушка. — Только аккуратнее там, в старых-то развалинах не лазай, мало ли что. Земля у нас песчаная, обвалится подпол — и поминай как звали.

Матвей криво усмехнулся, вспоминая, что именно в подполе всё и случилось.

— Хорошо, бабуль. Обещаю быть аккуратным. Скоро позвоню.

Он положил телефон на стол и зашагал по комнате. Итак, Степан Егорыч — реальный человек. Кража действительно была. Значит, то, что он видел — не бред воспаленного ума. Это хроника. Живое прошлое, запертое в корпусе карманных часов.

Матвей подошел к окну. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая песчаную дорогу Ангасяка в густой, золотистый цвет. Времени у тех, прошлых людей, судя по всему, оставалось совсем немного, раз барин так лютовал. Но что-то подсказывало Матвею, что и его собственное время теперь потекло совершенно по-другому.

В кармане джинсов снова стало тепло. Не горячо — пока лишь слегка, словно часы напоминали о своем присутствии, призывая вернуться туда, под гнилой настил торговых лавок.

Глава 3

Глава 3. Дом, которого нет

Матвей сидел за старым кухонным столом в прохладном полумраке сеней, уставившись на обрывок газеты, где размашистым карандашным штрихом было выведено: «Самойлов. Краевед. Дюртюли».

Мир вокруг казался хрупким, словно склеенным из двух абсолютно несовместимых эпох. За окном на песчаную дорогу Ангасяка ложились длинные вечерние тени 2026 года. На столе вибрировал смартфон, принимая очередное запоздалое уведомление из рабочего чата. А в ладони Матвей сжимал холодный, тяжёлый корпус старинных часов. Дубовые листья, выгравированные на крышке, теперь казались ему не просто узором, а рельефным оттиском чужой, ушедшей жизни.

Он аккуратно поддел ногтем тугую защёлку. Крышка откинулась с сухим, знакомым щелчком. Под стеклом всё так же бездвижно замерли тонкие чёрные стрелки — без четверти двенадцать.

«Как же вы работаете? — подумал Матвей, осторожно касаясь пальцем заводного колесика. — Должен же быть алгоритм. Логика. Физический закон».

Он едва заметно повернул колесико по часовой стрелке. Металл под пальцами мгновенно отозвался странной, вибрирующей судорогой. Воздух в комнате в ту же секунду сделался густым и горячим, как в натопленной бане. Смартфон на столе пискнул и погас, а в ушах Матвея с нарастающим, оглушительным свистом закружился вихрь. Стрелки на циферблате снова бешено сорвались с места, превращаясь в сплошное чёрное пятно. Матвей зажмурился от резкой, болезненной вспышки света и схватился за край стола, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног.

Когда свист утих, Матвей не сразу решился открыть глаза.

В нос ударил резкий, незнакомый запах. Воздух был наполнен густым ароматом подгорающего в лампе керосина, сушёной травы, ставленых щей и едва уловимым, горьковатым душком дегтярного мыла.

Матвей открыл глаза и прерывисто вздохнул.

Он всё ещё находился в том же самом доме, но самого дома больше не существовало в его привычном виде. Пропали белые пустые стены. Вместо них вокруг темнели массивные, грубо обтёсанные брёвна, из пазов между которыми торчал сухой мох. Вместо современного стола его ладони сжимали шершавую, ничем не покрытую дубовую столешницу, на которой стояла глиняная солонка.

Матвей медленно повернул голову. Огромная печь в углу, в его времени обложенная новенькой плиткой и наполовину разобранная, здесь была целой, величественной, гладко побеленной известью. От неё шло ровное, живое тепло.

— Попей, батюшка, попей родимый... Смилуйся, господи, пронеси хворобу, — раздался тихий, певучий и измученный женский голос со стороны большой кровати у окна.

Матвей замер, боясь пошевелиться. В углу, на деревянном настиле, заваленном овчинными тулупами и лоскутными одеялами, лежал старик. Его худое лицо с окладистой седой бородой было бледным, покрытым каплями пота. Он тяжело, с хрипом дышал, иногда заходясь сухим, глухим кашлем. Возле кровати на коленях стояла молодая женщина в холщовой рубахе и тёмном сарафане. Она аккуратно приподнимала голову старика, поднося к его потрескавшимся губам глиняный ковшик с водой.

Матвей узнал её. Это было невероятно, но в чертах лица этой женщины, в разрезе её глаз и упрямом подбородке он отчётливо видел лицо своей бабушки Веры в молодости. Это была его прапрабабка Настасья.

— Ну как он, Настасья? — в избу, скрипнув дверью, негромко вошёл молодой парень с охапкой колотых дров. На вид ему было не больше шестнадцати. Его лицо было испачкано угольной пылью.

«Николай. Мой прадед», — пронеслось в голове у Матвея. Тот самый прадед, который мальчиком работал на подвозке угля для винокуренного завода.

— Плох совсем, Коленька, — тихо ответила Настасья, утирая слёзы краем рукава. — Мечется всё, бредит. То про заводских шепчет, то про татьбу у Жадовских... Напугался, видно, как из Бирска чины прискакали. Мужиков-то на площади допрашивают, а у нашего батюшки сердце и не выдержало. Нам бы смолчать, не говорить при нём, да разве в селе скроешь? Только и разговоров, что барин обыски по домам чинить велел.

Николай молча сбросил дрова у печи, и этот глухой стук показался Матвею самым реальным звуком на свете.

— Прорвёмся, сестрица, — хмуро бросил парень. — Главное, чтоб к нам во двор не сунулись. Степан Егорыч сказал — у кого вещь жадовскую найдут, тому и Сибирь за счастье будет. Сгинет человек.

Матвей слушал их, вжавшись в лавку, боясь даже вздохнуть. Он понимал, что для них он — лишь пустое место, бесплотный дух из далёкого будущего. Настасья прошла в двух шагах от него, не повернув головы, чтобы поправить фитиль в керосиновой лампе. Атмосфера в доме была спокойная. Тихая, тёплая, семейная — привычная крестьянская рутина, за которой, несмотря на тревожные новости, угадывался нерушимый домашний покой.

Вдруг старик на кровати тяжело заворочался. Его веки задрожали, и он открыл глаза. Взгляд его, мутный от лихорадки и полубредовый, медленно скользнул по комнате. Он прошёл мимо Настасьи, мимо Николая у печи и... внезапно остановился прямо на Матвее.

У Матвея перехватило дыхание.

Глаза старика расширились. В них не было страха — только глубокое, потустороннее удивление. Губы больного беззвучно зашевелились. Он приподнял дрожащую, исхудавшую руку с заскорузлыми пальцами и указал прямо на то место, где сидел Матвей.

— Кто... там?.. — хрипло, едва слышно прошептал старик сквозь бред, глядя Матвею прямо в душу. — Из каких... будешь, милый?.. Спасёшь ли?..

Настасья испуганно обернулась, посмотрела в пустой, по её мнению, угол избы и тут же припала к груди отца, укладывая его обратно на подушки.

— Батюшка, господь с тобой! Нет там никого, темнота одна. Опять лихоманка тебя крутит, родимый... Поспи, поспи.

Но старик не отводил взгляда. Матвей чувствовал, как этот горячечный, пронзительный взор буквально пригвождает его к лавке. Граница между временами истончилась до предела — больной дед, уходящий в небытие, каким-то чудом смог разглядеть своего праправнука сквозь толщу целого века.

В кармане джинсов Матвея часы вдруг отозвались резким, обжигающим теплом. Корпус нагрелся так сильно, что Матвей тихо вскрикнул и инстинктивно схватился за карман.

Стрелки часов внутри его одежды снова пришли в движение. Пространство избы дрогнуло, брёвна поплыли, а силуэты Настасьи, Николая и тяжело дышащего старика начали стремительно растворяться в золотистой августовской пыли.

Матвей зажмурился. А когда открыл глаза, то сидел на том же месте, тяжело дыша.

Вокруг снова были пустые побеленные стены 2026 года. На столе мирно лежал обрывок газеты с фамилией Самойлова. Из открытого окна доносился далёкий звук мотора проезжающей по Ангасяку машины.

Матвей медленно вытащил часы из кармана. Они остывали. Теперь сомнений не оставалось: старик его видел. И то, что искали люди Жадовского в позапрошлом веке, как-то связано с этой семьей. Времени на размышления больше не было — ответы нужно было искать немедленно.

Он решительно поднялся со стула. Завтра утром он едет в Дюртюли. К Самойлову.

Глава 4

Глава 4. Погоня у храма

Утренний Ангасяк встретил Матвея звонкой, чистой прохладой. Солнце едва поднялось над горизонтом, но песчаная пыль на центральной улице уже успела прогреться. Матвей быстро шёл в сторону сельсовета и автобусной остановки, поправляя на плече лямку рюкзака. План был простым: доехать до Дюртюлей, найти районную библиотеку, выудить всё возможное из тетради краеведа Самойлова и вернуться засветло.