Ты ещё здесь

Ты ещё здесь

Глава

Отец ушёл на рыбалку ранним утром седьмого июня, за неделю до маминого дня рождения. Сегодня двадцать второе декабря, а его всё ещё нет. За окном снег, ветер завывает в щелях, будто просится внутрь. Я сижу у окна, смотрю, как снег бьётся о стекло, и вспоминаю отца. Не припомню такой снежной и холодной зимы.

Как назло, стоит на улице похолодать, мать отправляет меня в сарай за дровами или керосином. Она могла бы попросить приготовить всё заранее — прогноз погоды по радио слушает каждый день, — но нет. Деваться некуда. Я вздыхаю, надеваю папину телогрейку, которая старше меня, и выхожу в белую стену снега. С ветром снежинки совсем противные. Без него мы с ними друзья.

Слева конура Шарика, справа сарай. За сараем начинается мой крошечный лес, где мы часто гуляли с Шариком, а ещё дальше — озеро.

Обычно оно замерзало только в январе, а в этом году встало уже в начале декабря. Прошлой зимой папа сверлил лунку, а я держал удочки. В этом году я почти не выхожу со двора.

Снаружи дом кажется тёплым: маленький, весь в снегу, с покосившейся крышей и одним жёлтым окном. Внутри мать сидит в кресле-качалке, вяжет шарф или рукавицы и курит. Иногда ошибается в петлях, ругается сквозь зубы и снова затихает. Каждый вечер одно и то же.

Я стою с охапкой дров и смотрю в сторону озера. Не хочу возвращаться в дом. Стою, пока пальцы не начинают неметь, а мороз — обжигать щёки. Вспоминаю, как мы катались на коньках, а потом лежали на льду и смотрели на звёздное небо. Папа называл маму своей любимой звёздочкой. Она закатывала глаза, но улыбалась.

Отец всегда говорил:

— Если лёд белый, можно ходить.

Мать говорила:

— Если лёд тёмный, ходить нельзя.

Я до сих пор не понимаю, в чём разница.

Шарик который день скулит в конуре. Холод стоит собачий, но даже собаки его не выдерживают. Не помогает и моя старая тёплая куртка, постеленная в будке: мороз всё равно лезет под доски, под шерсть, пробирает до его маленьких косточек.

Я бы пустил его в дом, но мать не разрешает. Отец никогда не запрещал. Раньше и мать не запрещала. А последние полгода она ругается по любому поводу — и даже без него.

— На кой нам далась эта псина? — отвечает мать, когда я прошу пустить Шарика хотя бы на ночь.

Она сидит в старом кресле-качалке, закутанная в шерстяной платок, и даже не смотрит на меня. Будто говорит не со мной, а с окном. Курит в жёлтом свете одинокой лампочки, и пепел на конце мундштука дрожит вместе с её рукой.

— Пожалуйста. Совсем ненадолго. Пока вьюга не утихнет.

— Ты у меня на шее сидишь, грязь разводишь, ещё и пёс твой будет гадить. Мне и без него хватает проблем. — Она затягивается и вдруг добавляет: — Твой отец вечно собак и баб домой таскал, и ты туда же. Весь в него.

Так происходит каждый раз, когда она упоминает отца. Лицо у неё будто делается чужим. Она наконец оборачивается и смотрит на меня так, словно меня он тоже однажды притащил, а потом снова отворачивается к окну.

На улице никого. Только снег бьётся в стекло, а крыльцо скрипит, будто кто-то осторожно наступает на первую доску. Мать перестаёт качаться.