В плену его любви

В плену его любви

Глава 1. Книжная пыль

Сентябрь в библиотеке пах особенно остро — старой бумагой, тлением кожаных переплетов и мокрой листвой, которую посетители приносили на ботинках. Этот запах въелся в стены, в шторы цвета запекшейся крови и, кажется, даже в душу Валентины.

Она сидела за массивной кафедрой, больше похожей на барную стойку из фильма ужасов, и подклеивала рассыпающийся том то ли Шиллера, то ли Гёте — готический шрифт не желал складываться в слова перед ее уставшими глазами. За окном моросил дождь, размывая очертания старого парка, и мир казался выцветшей акварелью.

Валя слышала, как за ее спиной шушукаются коллеги. Зинаида Петровна, дама возраста ископаемых перьевых ручек, опять говорила кому-то из практиканток:

— ...синие чулки. В наше время в двадцать три года уже дети в школу шли, а эта сохнет по своим книжкам. И ведь симпатичная мордашка, а одевается, как монашка.

Валя плотнее запахнула серый кардиган, хотя в читальном зале было душно. Она не одевалась «как монашка». Она просто одевалась так, чтобы исчезнуть. Слиться с пыльными стеллажами, стать частью интерьера. Серое на сером, бежевое на бежевом. Спасительный камуфляж для той, кто с детства знала: высовываться — больно.

В телефоне мигнул потухший экран. Пусто. Социальные сети молчали, мессенджеры тоже. Мама писала раз в неделю, спрашивая, не нашла ли она себе «нормального мужчину», а единственная подруга детства Лерка уже месяц сидела в Таиланде и постила фотографии смузи и пальм.

Валя вздохнула и перевернула страницу. В этот момент звякнул старинный колокольчик над входной дверью.

Она не сразу подняла голову — привычка прятаться была сильнее любопытства. Но звук шагов заставил ее насторожиться. Шаги были мужскими, тяжелыми, но в то же время сдержанными, словно их обладатель точно знал, куда идет. Такие шаги не шаркают, не цокают дешевой подошвой, не шлепают по линолеуму. Они звучат ровно, уверенно и как-то... страшно спокойно.

— Добрый день, — голос был низким, с легкой хрипотцой, какой бывает у заядлых курильщиков или у людей, которые много молчат.

Валя подняла глаза и тут же почувствовала, как книжная пыль забивается в горло, мешая дышать.

Мужчина, стоявший перед кафедрой, был до нелепого красив. Не смазливой красотой глянцевых журналов, а хищной, резкой, как лезвие. Лет тридцать пять. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, зачесаны назад, открывая высокий лоб. Широкие плечи обтягивал безупречно скроенный черный плащ, с которого стекали дождевые капли. В руках он держал перчатки — тонкую черную кожу, которую нервно перебирал длинными пальцами.

Но главными были глаза. Цвета темного янтаря, почти черные в глубине, они смотрели с таким вниманием, будто видели не просто библиотекаря, а всю ее подноготную: страхи, одиночество, вчерашний плач в подушку и несъеденный бутерброд на завтрак.

— З-здравствуйте, — выдохнула Валя и тут же возненавидела себя за это жалкое заикание. — Вы что-то хотели?

Мужчина чуть улыбнулся. Его улыбка была асимметричной, но оттого еще более притягательной. Он положил перчатки на стойку и слегка наклонился вперед. От него пахло дорогим табаком, дождем и чем-то пряным, древесным. Этот запах мгновенно перебил привычную библиотечную затхлость.

— Я ищу редкое издание, — сказал он. — «Мученичество любви». Тираж 1893 года. Знаю, что у вас в архиве есть уцелевший экземпляр. Мне сказали, вы — лучший знаток фондов.

Он знал ее имя. Не просто «девушка», а «Валентина».

Внутри что-то неприятно дернулось, но этот сигнал тут же утонул в теплой волне неожиданной радости. Кто-то ее заметил. Кто-то спросил лично ее.

— Я могу посмотреть по каталогу, — она потянулась к старому компьютеру, который загудел, как рассерженный шмель. — Но редкий фонд требует специального разрешения... Это долгая процедура.

— Я готов ждать сколько угодно, — ответил мужчина. Его взгляд скользнул по ее запястью, на котором синел старый синяк (Валя сама не помнила, откуда он — обычная бытовая неуклюжесть). — У вас очень нежная кожа. Наверное, легко остаются следы.

Валя одернула рукав, чувствуя, как запылали щеки. Это прозвучало странно. Интимно. Неподобающе для первой встречи. Но вместо того, чтобы испугаться, она вдруг представила, как эти длинные пальцы, перебиравшие перчатки, касаются ее руки.

— Я принесу формуляр, — резко сказала она, вставая. Нужно было разорвать это наваждение, уйти за стеллажи, перевести дух. — Подождите, пожалуйста.

— Я подожду, — повторил он.

Она шла между рядами, где пахло вековой плесенью, и сердце колотилось где-то в горле. «Он просто читатель, — уговаривала она себя. — Просто вежливый читатель».

Когда она вернулась, он стоял в том же положении, заложив руки за спину и рассматривая старинные часы на стене.

— Меня зовут Виктор, — сказал он, беря из ее рук формуляр. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Валя почувствовала ледяной холод его кожи. — Виктор Романович. А вас я уже знаю. Валентина. Чудное имя. Означает «сильная».

Он не сводил с нее глаз, заполняя анкету. Почерк у него был идеальный, каллиграфический, каждая буква выведена с математической точностью.

— Приходите завтра, — Валя старалась говорить сухо, по-деловому. — Я подготовлю книгу.

— Завтра? — он словно пробовал это слово на вкус. — Завтра — это очень долго.

Валя впервые за долгое время улыбнулась, сама того не заметив.

— Вы же сказали, что готовы ждать сколько угодно.

Виктор задержал на ней взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. В его зрачках мелькнуло что-то похожее на удовлетворение хищника, загнавшего дичь в угол.

— Поймали, — признал он, отдавая формуляр. — До встречи завтра, Валентина.

Он ушел так же, как и появился: бесшумно, растворяясь в сером сумраке холла. Колокольчик тренькнул, и в библиотеке снова стало тихо.

Валя опустилась на стул и только сейчас заметила, что у нее дрожат колени. На стойке лежали забытые черные перчатки. Она прикоснулась к ним. Кожа была мягкой и дорогой. Не думая, что делает, она быстро спрятала их в ящик стола, чтобы он не вернулся за ними сейчас. Так у нее была бы гарантия, что он придет завтра.

Домой она возвращалась как во сне. Старая «хрущевка» встретила ее запахом жареной картошки из соседской квартиры и гулом лифта. Валя скинула промокшие ботинки, покормила тощую полосатую кошку и зажгла свечу — электрический свет казался слишком резким.

Образ нового знакомого не выходил из головы. Он был похож на героя романов, которые она читала по ночам. Немного дьявол, немного спаситель. Конечно, он не посмотрит на такую, как она. Конечно, это просто мимолетный эпизод.

Она ошиблась.

На следующий день он пришел ровно в десять утра, с букетом не бордовых роз, а скромных полевых ромашек — словно знал, что пафос ее спугнет. Он извинился за свою вчерашнюю бестактность, сославшись на усталость после тяжелой работы. И сказал, что забыл перчатки, но неловко рад этому, потому что пришлось вернуться.

Так начался медовый месяц.

Глава 2. Рай

Следующие двадцать дней превратились для Вали в калейдоскоп. Виктор забирал ее после каждой смены. Он не лез целоваться, не форсировал события, и это подкупало больше всего. Он «просто хотел видеть ее».

Он возил ее на пафосные вернисажи, где все знали его имя, и Валя, цепенея от ужаса, сидела в углу, пока он обсуждал контракты с какими-то важными людьми. Он дарил ей книги. Не новые, а редкие, с пометками карандашом на полях, словно он разговаривал с авторами.

Однажды, когда у Вали разболелся зуб, он сам нашел врача, приехал за ней ночью, отвез в круглосуточную клинику и держал за руку, пока сверлили нерв.

— Зачем ты со мной возишься? — спросила она его тогда, глядя в зеркало заднего вида такси. С распухшей щекой, без косметики, в старой кофте. — Посмотри на меня. Я серая. Я никто.

Виктор взял ее за подбородок, разворачивая к себе. В свете уличных фонарей его глаза казались совсем черными.

— Именно это мне и нравится, — тихо сказал он. — Ты чистый лист. Ты еще не испорчена грязью этого мира. Ты словно ждешь, когда кто-то возьмет перо и начнет писать твою историю. Я хочу написать твою историю.

Это было лучшее объяснение в любви, которое Валя слышала в жизни. Она расплакалась от благодарности. Ей казалось, что она наконец нашла защиту. Нашла того самого, единственного.

Она не заметила, как перестала созваниваться с практикантками. Как удалила соцсети по его совету: «Зачем тебе этот мусор? Там только зависть и глупость». Не заметила, как начала одеваться в те вещи, которые выбирал он: сдержанные, благородных тонов, но непременно с длинным рукавом. «Твоя красота только для меня», — шептал он, и ей это льстило.

Только один раз, за день до той самой поездки, случился тревожный эпизод.