Жить после тебя

Марта Ливнева

Жить после тебя

Глава 1. Двадцать два сорок семь

В тот вечер Никита позвонил мне за двадцать минут до аварии и вместо приветствия спросил:

— Ты опять забыла купить мандарины.

Я стояла на кухне босиком, прижимая телефон плечом к уху, и пыталась одной рукой открыть пакет с гречкой. За окном валил мокрый снег. Такой бывает в начале декабря: не успевает коснуться асфальта, как превращается в холодную грязь.

— А ты опять забыл, что у нас есть яблоки, — ответила я. — Никита, не отвлекайся за рулём.

— Я на парковке. У меня целых три минуты, пока прогревается машина. Вполне хватит, чтобы признаться тебе в любви.

— Тогда признавайся.

Он помолчал. На заднем плане пискнула сигнализация соседней машины, кто-то нетерпеливо посигналил.

— Я купил тебе мандарины. И ещё кое-что.

— Не говори, что опять этот ужасный плед с оленями.

— Ничего не скажу. Пусть олени останутся интригой.

Я рассмеялась. От смеха стало теплее, хотя батареи в нашей съёмной квартире едва грели. Никита обещал до Нового года разобраться с управляющей компанией, а я — перестать складывать влажные носки на батарею. Мы оба понимали, что обещания эти почти невыполнимы.

— Сколько тебе ехать?

— Минут двадцать. Я почти дома, Лис.

Он называл меня Лисой с первого дня знакомства, потому что я покраснела, когда он спросил в читальном зале, свободен ли стул. Я потом долго убеждала его, что волосы у меня вовсе не рыжие, а каштановые. Никита соглашался и продолжал звать Лисой.

— Езжай осторожно, — сказала я.

— Сейчас поеду. Только пристрою твой сюрприз, а то он падает с сиденья.

В трубке зашуршало, и звонок оборвался. Я не стала перезванивать: решила, что Никита уже завёл машину.

В двадцать два сорок семь я поставила воду для гречки. Потом проверила телефон: ничего нового. Я тогда ещё не знала, что именно эту минуту назовут временем аварии.

В двадцать два пятьдесят две отправила сообщение: «Купи хлеба, если ещё рядом с магазином».

В двадцать три семнадцать написала: «Никит, ты где?»

В двадцать три тридцать четыре я впервые испугалась. Снег за окном превратился в ледяной дождь. Машины по проспекту ехали медленно; у одной буксовали колёса у перекрёстка. Никита не отвечал.

Я позвонила его другу Олегу, потом в торговый центр, где он забирал заказ. Мне сказали, что молодой человек в серой куртке забрал пакет около десяти двадцати. Мне стало нечем дышать, хотя в квартире был всё тот же воздух, те же лампы и забытый пакет гречки на столе.

В полночь раздался звонок в дверь.

Я бросилась открывать, ещё успев разозлиться: телефон разрядился, конечно, забыл зарядку, ну что за человек! На площадке стояли двое полицейских. Один держал в руках чёрный блокнот, второй посмотрел на мои босые ступни.

— Вы Елизавета Миронова?

— Да.

— Никита Сергеевич Белов проживает по этому адресу?

Я не помню, как они прошли в квартиру. Не помню, кто выключил плиту с остывшей водой. Помню только белый прямоугольник света из прихожей и тонкий след грязи на полу, оставленный чужим ботинком.

Никита попал в аварию на развязке. Водитель грузовика не справился с управлением на обледеневшем спуске. Сказали, что врачи приехали быстро. Сказали, что он не мучился. Человек с блокнотом произнёс ещё много правильных слов, ни одного из которых я не смогла принять.

— Вы ошиблись, — сказала я наконец. — Он обещал приехать.

Полицейский отвёл взгляд.

На следующий день мне вернули его телефон в прозрачном пакете. Экран был разбит, но сообщение про хлеб так и осталось непрочитанным. Вместе с телефоном выдали ключи, чек из продуктового и бумажный пакет, смятый по краям. Внутри лежали мандарины и маленький деревянный домик — ёлочная игрушка с красной крышей. Я когда-то остановилась перед витриной и сказала, что у нас нет своего дома, зато на ёлке он может быть.

Через неделю Никиту похоронили. Его мать обняла меня так сильно, что у меня заболели рёбра. Кто-то говорил о том, каким он был добрым. Кто-то просил держаться. Я кивала, не понимая, за что именно нужно держаться, если весь мир вдруг стал гладким, как лёд.

В январе я убрала две его рубашки в шкаф, потому что не могла каждый день видеть их на спинке стула. В феврале перестала ждать звука ключа в замке ровно в семь вечера. В апреле впервые за всё это время купила мандарины. Съела одну дольку и выбросила остальные.

Через четырнадцать месяцев я всё ещё не могла дослушать голосовое сообщение, которое он прислал утром того же дня. Там было всего семь секунд:

«Лис, не забудь выключить свет в коридоре. Он опять горит целый день. И я тебя люблю».

Свет я так и не научилась выключать.

Глава 2. Дом на Пионерской

— Его правда снесут? — спросила я.

— Пока только обсуждают, — ответила тётя Света и поправила шарф на шее. — Но когда в бумагах появляется слово «обследование», ждать хорошего не приходится.

Она стояла на ступенях старой библиотеки, над которой ветер трепал вывеску «ДОМ ЧТЕНИЯ». Когда-то буквы были красными, теперь выцвели до цвета ржавчины. На двери висела табличка: «Здание временно закрыто по техническим причинам».

Во второй половине февраля я приехала в Бережск ночным автобусом из Петербурга. Решила, что проведу здесь два дня: помогу разобрать книги, увижусь с тётей Светой, вернусь к корректурам. Клиенты присылали мне рукописи почтой, и для работы был нужен только ноутбук. Всё остальное я научилась считать лишним.

— На сколько закрыли?

— Отопление прорвало в подвале в ноябре. Половицы повело, стены мокрые. Нам предложили раздать фонд по двум школам. А здание — под реконструкцию или списание, как комиссия решит.

Тётя Света говорила спокойно, будто обсуждала чужое простудившееся горло. Но я знала её с рождения — на маминых фотографиях она уже держит меня младенцем. В этом спокойствии было отчаяние.

— А кружок по воскресеньям?

— Приостановили.

— А дети?

— Лиза, дети, к сожалению, не могут читать в доме, у которого проседает перекрытие.

Она отперла боковую дверь и показала разрешённый для разбора книг коридор: дальше проход загородили лентой. Внутри пахло влажным картоном и пылью. Я вдруг вспомнила запах клея, которым Никита подклеивал корешки потрёпанных книг. Именно здесь мы познакомились. Я подрабатывала, составляя каталог, а он чинил освещение по просьбе библиотекарей. Потом он несколько раз приходил менять совершенно исправную лампочку в подсобке — признался лишь через полгода, — чтобы иметь повод зайти.

Я услышала его смех так ясно, что остановилась на пороге.

— Если тяжело, можешь не заходить, — сказала тётя Света.

— Нормально.

Это слово я научилась говорить за прошедший год без остановки и дрожи. Нормально. Почти нормально. Ничего страшного.

В зале стояли коробки. На высокой полке сохранилась фотография, где Никита держал лестницу, пока я прикрепляла бумажные снежинки к окну. Мы выглядели смешными и беззаботными людьми, которые не понимали, что такое возможно потерять.

Я отвернулась.

— Кто-то должен составить опись, — сказала тётя Света. — Если сейчас увезут книги, половина потеряется. В школе и без нас тесно.

— Я могу помочь.

— Два дня?

— Сколько получится.

Она сделала вид, что не услышала осторожности в моём ответе.

Через час мы сидели на складных стульях между коробками. Я переписывала инвентарные номера, а тётя Света рассказывала, как девочки из соседнего двора прислали библиотеке бумажные звёзды. Их приклеили на окно ещё в декабре, но изнутри звёзд уже не было видно: стекло запотело от сырости.

— Ты поедешь к Галине Ивановне? — спросила она вдруг.

Так звали маму Никиты.

— Я ей напишу.

— Лиза, она не знает, что ты здесь. Если узнает от соседей, обидится.

— Я понимаю.

И всё равно не обещала прийти. После похорон мы с Галиной Ивановной несколько месяцев держались друг за друга, как два человека в одной лодке, которая тонет. Потом она начала просить приходить чаще, говорить о Никите больше, не уезжать в Петербург. Я просила позволить мне иногда молчать. Ни одна из нас не могла исполнить просьбу другой.

Дверь в коридоре распахнулась от сквозняка. Вошёл высокий мужчина в тёмно-зелёной куртке. Он нёс рулетку, планшет с чертежами и бумажный стакан кофе, который, судя по пятну на крышке, уже успел пролиться.

— Светлана Александровна? — позвал он. — Я опоздал на двадцать минут, простите. Мост перекрыли.

— Артём, заходи. Только осторожно, у нас возле третьего стеллажа пол прогибается.

Мужчина посмотрел себе под ноги, потом на меня. Серые глаза, обветренные скулы, волосы слишком короткие для человека, которому есть дело до собственной причёски.

— Здравствуйте, — сказал он. — Артём Дементьев. Я по зданию.

— Лиза, — представила меня тётя Света. — Она по книгам.

Он едва заметно улыбнулся.

— Тогда нам, вероятно, придётся спорить.

— Почему?

— Я должен проверить, можно ли здесь вообще оставаться.

— А я уже здесь. Светлана Александровна сказала, что до этой части здания допуск есть.

Он опустил взгляд на мои коробки и промолчал. И почему-то именно это молчание раздражило сильнее любой попытки спорить.

Тётя Света ушла за ключами от подвала, оставив нас среди книг.

— Не подходите к ленте, — сказал Артём, постучав носком ботинка по половице. — Перекрытие после протечки проверяли только снаружи.

— Я осторожна.

— Мне бы хотелось, чтобы осторожности хватило.

— У вас у всех такая манера разговаривать? Сначала закрыть дверь, потом объяснить почему?

— Я не хочу объяснять после того, как кто-нибудь провалится сквозь пол.

Сказал он это без холодности, даже устало. Как человек, который привык, что его предупреждения принимают за угрозы.

— Что будет с библиотекой? — спросила я.

— Пока не знаю. Для этого и приехал.

Он сделал шаг к стеллажу, остановился перед заградительной лентой, вытащил карандаш из кармана и отметил что-то на плане. Я заметила на его запястье тонкий шрам, похожий на белую нитку.

— Можно хотя бы сохранить этот зал?

Артём посмотрел на высокое окно, на желтоватое пятно в углу потолка, потом снова на меня.

— Сохранить зал можно только одним способом: не притворяться, будто с ним всё в порядке.

Я хотела ответить резко, но он уже отвернулся. Его рука легла на дверной косяк, и я вдруг поняла, что он всё это время не давал мне пройти за ленту, где половица действительно уходила вниз.

Меня это почему-то рассердило ещё больше.

Глава 3. Девочка с жёлтыми варежками

На следующий день мужчина с рулеткой пришёл не один.

За ним в разрешённый для прохода тамбур проскользнула девочка лет девяти в жёлтых варежках. Она держала в руках пластмассовую коробочку с морской свинкой — я успела испугаться, пока не заметила, что зверёк ненастоящий, плюшевый.

— Соня, я просил подождать с Вадимом в машине, — сказал Артём.

— Я ждала. Но Вадим понёс инструмент, а тут, пап, книги. Можно посмотреть хотя бы одну?

— Из этого коридора ни шага. Тётя скоро приедет за тобой.

— Ты говоришь так, будто здесь дракон живёт.

— Дракон хотя бы не притворяется обычным полом.

Я впервые услышала, как Артём смеётся. Смех оказался низким и неожиданно мягким.

— А вы кто? — спросила девочка, подойдя ко мне.

— Лиза. Помогаю сортировать книги.

— Я Соня. Мне девять. Почти десять, но папа говорит, что до апреля ещё далеко. А у вас есть сказки с плохим концом?

— Обычно люди просят наоборот.

— У нас в школе велели придумать другой конец «Колобка», — объяснила она. — Я сделала так, что лиса его не съела, а заставила мыть посуду. Учительница сказала, что это слишком жестоко. А мне кажется, это честно.

Артём перестал раскладывать инструменты. На секунду мне показалось, что этот вопрос адресован не мне.

— И что ты ей ответила? — спросила я.

— Что лиса не обязана быть доброй. Она же лиса. Но Колобок мог бы хотя бы попробовать убежать.

— Ты права.

— Папа так же говорит, когда не хочет проверять мою математику.

— А математика у тебя сложная?

— Для него — очень.

Она засмеялась, а я неожиданно для себя улыбнулась в ответ.

Позже я узнала, что Артём занимается обследованием и реставрацией старых зданий. Вместе с Вадимом он руководил небольшой фирмой — ООО «Север». В библиотеке Артём не принимал решения о судьбе дома: собирал данные для технического заключения, а окончательный акт должна была утвердить независимая городская комиссия.

— То есть вы не можете просто сказать: «Оставим дом в покое»? — спросила я, когда Соня стала листать книгу из коробки у входа.

— Могу сказать. Но комиссия всё равно будет смотреть на расчёты.

Он показывал мне схему: красным были отмечены места, куда проникла вода. Я пыталась разобраться в обозначениях, но взгляд скользил по линиям. Они казались разрезами на живом теле.

— Здесь раньше стояла лестница, — сказала я, указывая на закрашенный квадрат. — Никита её однажды чинил.

— Никита?

— Мой… — Я запнулась. За четырнадцать месяцев так и не придумала слова, которое можно было бы произносить без боли. — Мой близкий человек. Его больше нет.

Артём не спросил, что случилось. Не извинился и не стал говорить, что понимает. Просто положил карандаш на планшет.

— Значит, у этого места для вас есть история.

— Да.

— Я учту это. Но историю нельзя подставить вместо несущей балки.

Хотелось возразить. Хотелось сказать, что иногда именно история и держит людей. Но он был прав хотя бы в том, что дерево не становится прочнее от воспоминаний.

Перед отъездом Соня попросила разрешения взять из вынесенной в коридор коробки толстую книгу о северных птицах. Она держала её бережно, двумя руками.

— Если библиотеку закроют, куда все книги денутся? — спросила она.

— Часть отдадут в школы.

— А если в школах нет места?

— Будем искать другое.

— Папа умеет искать места, — сказала Соня. — Он однажды нашёл нам квартиру, хотя я думала, что мы будем жить на вокзале.

— Соня, — тихо произнёс Артём.

Девочка покраснела.

— Я не про это. Я вообще.

Он подошёл и осторожно поправил съехавшую манжету её куртки.

— Я знаю. Ничего страшного.

Позже, когда сестра Артёма увезла Соню, он объяснил сам:

— Мы с её мамой развелись три года назад. Сначала жили отдельно, потом Соня осталась со мной. Мама приезжает, звонит. Просто… не всё получилось так, как мы думали.

Он не называл Лену плохой матерью и не пытался выставить себя безупречным. Этого я не ожидала.

— Зато вы умеете находить квартиры, — сказала я.

Артём улыбнулся.

— Это сомнительная похвала человеку, у которого сломался чайник и два раза за неделю пропадал интернет.

— Интернет особенно важен в воспитании ребёнка.

— Особенно если у ребёнка в школе доклад о перелётных птицах.

Уже собираясь уходить, я нашла в кармане листок, который Соня незаметно сунула мне в ладонь. На нём была нарисована книга с крыльями, а внизу стояла подпись: «Для библиотеки. Чтобы она могла улететь, если дом совсем сломается».

Вечером я положила рисунок в карман пальто рядом с деревянным домиком на брелоке. Это был маленький домик с крышей и крошечной дверью, который Никита когда-то выточил для меня.

Я долго не могла понять, почему два чужих подарка вдруг оказались рядом.

Глава 4. Письма в будущее

В пятницу тётя Света принесла из библиотечного кабинета жестяную коробку из-под печенья.

— Нашла в шкафу, — сказала она. — Помнишь, у нас был «Почтовый четверг»? Дети писали письма себе в будущее и просили открыть через год.

Я помнила. Пять лет назад Никита сделал для библиотеки деревянный ящик с прорезью, похожий на настоящий почтовый. Мы по четвергам собирали в нём письма и обещали ничего не читать. Потом кто-то уезжал, кто-то забывал, а самые нетерпеливые приходили ровно через триста шестьдесят пять дней и требовали конверт.

Тётя Света развязала пачку.

— Есть несколько без адресов. Мы не знаем, кому их отдать. А у тебя красивый почерк — поможешь переписать список?

Мы устроились в комнате районного клуба, которую нам разрешили занимать до обеда. В библиотеке можно было разбирать фонд, но собирать детей под аварийной крышей Артём запретил ещё вчера. На столе стояла сахарница, которую тётя Света принесла вместе с термосом.

Первый конверт подписал мальчик: «Мне, если я уже стал ветеринаром». Второй — девочка: «Открыть, когда перестану бояться темноты». Третий был совершенно пуст снаружи. Я повертела его в руках и вернула в коробку.

— Ты бы что написала себе год назад? — спросила тётя Света.

Я могла ответить сразу: «Не проверяй телефон каждые пять минут. Он не позвонит». Но промолчала.

— А сегодня? — продолжила она.

— Что я пока жива.

Она потянулась ко мне через стол и положила ладонь на мою руку. Не стала спорить, что это слишком мало. За это я была ей благодарна.

К полудню в клуб пришли шесть детей и две мамы. Оказалось, тётя Света не отменила воскресный кружок: раньше она переносила его из комнаты в комнату, а теперь попросила соседний клуб дать помещение хотя бы на день. Хозяин зала уже предупредил, что по воскресеньям здесь репетирует хор.

Соня тоже пришла с отцом. Увидев детей, бросилась к ним, а Артём вздохнул так тяжело, будто ему поручили перевезти целый театр.

— Мне нужно отвезти Вадиму чертежи, это на соседней улице, — объяснил он. — Если вы не против, Соня побудет с вами полчаса?

— Не против, — сказала я. — Но только если она сама захочет.

— Договорились.

Мы разложили чистые листы на столе. Я предложила написать письма себе будущим, но с одним условием: нельзя требовать от будущего человека быть идеальным.

— А можно написать, что у меня будет хомяк? — спросила девочка с косой.

— Можно, — сказала я. — Это же письмо, не договор с хомяком.

— А если мама не разрешит?

Соня, не поднимая головы, сообщила:

— Тогда попроси у себя из будущего улитку. Улитка почти не шумит.

Дети заспорили, нужна ли улитке отдельная комната. Я перестала поправлять листы и слушала. Мне нравилось, что у них впереди есть время даже для такой ерунды.

За окном колыхалась голая ветка сирени. Я смотрела на девочку, склонённую над бумагой, и вспоминала десятки обещаний, которые Никита давал мне между делом: летом съездим к морю, научусь печь хлеб, заведём собаку, когда будет своя квартира. Он не лгал. Просто жизнь оказалась короче наших планов.

Когда дети ушли, Артём помог мне убрать стулья.

— Соня говорит о будущем так, будто ей шестьдесят, — сказала я.

— Иногда дети взрослеют раньше, чем нам хотелось бы.

— Ты можешь говорить «ты». Мы уже третьи сутки вместе таскаем мебель.

— Тогда и ты можешь, — ответил он. — Но предупреждаю: на «вы» мне проще делать замечания по технике безопасности.

Я сдвинула стул на безопасное место.

— Ещё одно замечание — и я начну требовать каску.

Он рассмеялся. Мне нравилось, что в смехе не было настойчивого приглашения посмеяться вместе. Можно было откликнуться, можно было остаться серьёзной.

Я складывала чистые чашки в пакет, когда заметила Соню возле жестяной коробки. Она смотрела на неё издалека.

— Хочешь написать ещё письмо? — спросила я.

— Я уже написала.

— Себе?

— Не совсем.

Она достала из кармана сложенный пополам листок.

— Можно положить сюда, но не открывать до апреля? У меня день рождения в апреле.

— Конечно.

— Даже папе не показывать?

— Это твоё письмо.

Соня осторожно опустила бумагу в коробку. Потом спросила:

— А если я напишу маме, она это потом прочитает?

— Если ты сама захочешь ей показать.

— А можно не показывать? Она уже второй раз говорит, что приедет, а потом у неё работа. Я не хочу писать «приезжай». Пусть сама догадается.

Соня смяла угол листа. Потом разгладила его ногтем. Я узнала это движение: когда ждёшь от другого невозможного, хочется хотя бы бумагу выпрямить.

— Можешь написать только для себя, — сказала я. — И никому не отдавать.

— Тогда я напишу. Только не заглядывайте.

— Не буду.

Она убежала к столу за фломастером, оставив на полу варежку. Я подняла её и положила рядом с жестяной коробкой.

Вернувшийся Артём стоял в дверях. Я не знала, сколько он слышал. Он ничего не спросил, только протянул дочери шапку.

Когда они ушли, я нашла на столе маленькую записку: «Спасибо, что у нас сегодня была библиотека. Соня».

Внизу, другим почерком, было дописано: «Даже если в библиотеке всего одна комната, она всё равно библиотека. А.»

Я прочитала фразу два раза, затем положила её между страницами книги, которую намеревалась забрать в Петербург.

Глава 5. Суббота с гвоздями

План у тёти Светы был простым: разобрать две нижние полки, перенести уцелевшие книги в сухой коридор и уговорить инженеров дать нам ещё неделю на вывоз фонда.

— Последний пункт от меня не зависит, — предупредил Артём, приехавший в субботу с инструментами.

— А первые два? — уточнила тётя Света.

— Только если не заходить за ленту. Я покажу, какие полки можно снять.

— Вот видишь, Лиза, какой у нас оптимист.

На улице стоял мороз. К стеклу приставали сухие снежинки, а радиатор на кухне едва шевелил воздух. Артём открыл ящик с инструментами и предложил снять стеллажи в безопасной комнате у входа, а коробки сразу передавать грузчикам клуба. Для остальной части здания он вызвал профессиональную бригаду.

— Но это займёт целый день, — сказала я.

— Тогда хорошо, что сегодня суббота.

Соню он оставил у своей сестры: та собиралась вести девочку на каток. Я впервые увидела Артёма без осторожной отцовской сосредоточенности. С утра он уже успел поссориться с Вадимом: тот прислал машину для вывоза коробок на час позже, и Артём при всех назвал его безответственным.

— Машина была у больницы, — сказал Вадим. — У водителя мать забрали ночью. Я тебе писал.

— Надо было позвонить, — отрезал Артём.

Вадим посмотрел на него так, что мне стало неловко. Он молча взял две коробки и вышел.

— Зря ты так, — сказала я.

— Я отвечаю за сроки. У людей там книги мокнут.

— А он за мать водителя не отвечает?

Артём поморщился. Только к обеду, когда Вадим вернулся, подошёл к нему у дверей. Я не расслышала слов; увидела, как тот коротко кивнул. Никакого красивого примирения не получилось. Вадим всё равно весь день отвечал ему односложно.

Артём работал быстро, но не суетился, разговаривал с деревом как с капризным соседом: «Ну, давай без этого», «Ещё немного», «Я тебя понял». Каждый раз, когда гвоздь выходил из доски, он складывал его в жестяную банку.