banner banner banner
Аластор
Аластор
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Аластор

скачать книгу бесплатно

Аластор
Александр Маро

На руинах старого мира тлеет легенда. Будто в огромной пустыне живет демон мщения, дух по имени Аластор. Бичом обрушивается он на головы нечестивцев, мечом выщелачивает их черные души, и тем поддерживает чашу весов в справедливом равновесии. Легенда?! Что ж, мальчику по имени Александр предстоит убедиться в том, что грозный лик вершителя судеб совершенно реален. Вперед, на страницы книги, в долгое и опасное путешествие, с тобой, читатель…

Аластор

Александр Маро

Корректор Янина Веретнова

© Александр Маро, 2022

ISBN 978-5-4485-4587-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

Когда форточка, подхваченная промозглым сквозняком, в очередной раз глухо стукнула по деревянной раме окна, старик не выдержал. Былой расторопностью, которой так славился Александр Синельный, он, конечно, уже не обладал, но все же для своего возраста был настоящим живчиком.

– Вот так! – удовлетворенно выдохнул Александр Иванович, наглухо захлопнув докучавшую ему форточку.

Мглистая темная ночь, раскинувшаяся за окном, невольно привлекла его внимание, заворожив на время своим бесконечным таинством.

– Какая глухая сегодня ночь, – тихо прошептал он, поглаживая костлявыми пальцами седые, чуть свисающие над уголками рта, усы. – Ни луны, ни звезд – ничего! Кромешный мрак!

Загипнотизированный этим странным, безликим миром, Александр Иванович стоял тихо; безмолвно и не спеша проваливаясь в эту чернеющую бездну. Неизвестно, сколь долгим было бы это молчание, если бы не скорый детский вопрос:

– Деда, а ты слышал об Аласторе?

Александр Иванович невольно вздрогнул. Он повернулся в сторону, где за неказистым деревянным столиком, освещенным мерцающим огоньком почти растаявшей свечи, сидел мальчик лет девяти, с взлохмаченными черными волосами. В его руке томилась пластмассовая ручка, под которой пожелтевшими листьями выступала исписанная неровным детским почерком тетрадь.

– Аластор? – задумчиво протянул Александр Иванович. – Откуда тебе известно это имя?

– Васька Щурый рассказал, да и так, на улице болтают.

– На улице всякие глупости болтают! – сердито выпалил дед. – А вот если ты не будешь учиться, то ничего путевого из тебя не получится.

Мальчуган, быстро уловив изменившийся тон, тут же, со всей аккуратностью, продолжил выводить в тетради предложение.

– …и средь лесов порядок был, – вслух сопровождая написанное, проговорил он.

– Все? – поинтересовался Александр Иванович.

– Все!

Подойдя поближе, дед взял тетрадку и, внимательно разглядывая каждое слово, принялся читать.

– А правду говорят, будто он душу дьяволу продал? – не выдержал мальчуган.

Александр Иванович невольно оторвался от старенькой и уже немало повидавшей на своем веку тетради и сухо спросил:

– Что?

– Ну, – робко протянул мальчик, – Аластор. Твердят, будто бы душу его дьявол себе забрал, а взамен наделил бессмертием и всемогущей силой.

Дед, тяжело вздохнув, отложил тетрадь в сторону и внимательно посмотрел на мальчика.

– Эх, Саша-Саша!

Александр Иванович грустно покачал головой.

– Тебе еще многому предстоит научиться и многое узнать. Когда ты повзрослеешь, то обязательно поймешь, что нет ни рая, ни ада. Есть только человек – и он один творец и вершитель своей судьбы. И уж тем более человек не может продать свою душу.

– Но душа-то есть? – сверкнул глазами, полными детской надежды, мальчик.

Александр Иванович нежно потрепал внука по голове.

– Есть, – тихо произнес он. – Душа у человека, конечно же, есть.

Мальчик весело улыбнулся. Дед не нашел в его изложении ошибок, и значит, он мог со спокойной совестью идти к себе в спальню – маленькую приземистую комнатку отгороженную старым, вещевым шкафом, – и, закрыв глаза, в сладкой дреме представлять себе завтрашнее утро, которое за редким исключением начиналось всегда одинаково. Мягкие лучи солнца были в нем благим вестником, продиравшимся сквозь оконный переплет неизменно для одной цели – возвестить о радости нового зарождающегося дня, где бурной рекой будут протекать события и проноситься, вне времени, веселая детская жизнь. В тесных двориках мальчишки будут снова гонять мяч, дразнить девчонок и с упоением рассказывать друг другу истории, от которых начнет стыть кровь в жилах и напускаться дремучий страх. Кто-то расскажет и об Аласторе. Обязательно расскажет, ибо больше всего любили бойкие мальчишки эту легенду, всячески додумывали, дополняли ее, и каждый раз она звучала совершенно по-новому.

– Иди, ложись, – мягко произнес Александр Иванович, прервав недолгие размышления внука. – Завтра вставать рано.

– Как рано? – удивился Сашка.

Александр Иванович устало зевнув, кинул быстрый взгляд на круглые часы, висевшие поверх дверной рамы, только освеженной белой масляной краской, и словно нехотя вынес приговор:

– Мы едем в Южную столицу.

Он опять зевнул, опершись на край письменного стола, невнятно пробормотал что-то, затем добавил уже совершенно четко и ясно.

– Утром, в четыре часа, мы двинемся в путь.

Мальчуган тяжело вздохнул, в момент почувствовав какое-то горестное опустошение. Яркий образ, невольно всплывший в его сознании, теперь затуманился и приобрел размытые черты. Более не было в нем тех четких деталей, которые переполняли ветреной радостью его душу: ни резинового желтого мячика, скачущего вдоль поржавевших коробок стальных гаражей и невысоких складов, ни долгих пряток у прилавка старой татарки на углу бегущей вниз, к мелкому озерцу, улицы – все это сознание оставило; и перед глазами всплыла бесконечная, расплесканная до самого горизонта земля, выжженная безжалостным, палящим солнцем, и долгая-долгая дорога. Теперь как высшую награду разум мог принять только одно – обычный, блаженный день его привычной жизни в обмен на долгое мотание в набитом тюками фургоне посреди суровой, пылающей, словно адская сковорода, пустыни. Но решиться на самое малое из возможных действий – попросить остаться – он не мог. Не хотел, просто потому что во всем свете не было у него ни одной родной души, кроме этого, уже пожилого человека, с клочками седых волос на поредевшей темной шевелюре и ясными, удивительно живыми глазами.

Сашка встал из-за стола, чуть отодвинув стул в сторону, и, пожелав деду спокойной ночи, послушно отправился в свою комнату, отсыпаться перед дальней дорогой.

Александр Иванович проводил внука заботливым взглядом. Как он был похож на свою мать! Веселый характер, отзывчивость и упорство в деле, ну и, конечно же, внешность. Ах, это была ее чистая копия! Тот же взгляд, такой же, чуть задранный кончик носа, четко очерченные уголки губ и пушистые ресницы – все ее. Жаль, но она так и не увидела свое дитя; не почувствовала трепетную радость его прикосновения, не услышала ни лепетание малыша ни его первое слово – как бы она была счастлива, но увы!.. Морщинистое лицо старика разгладилось, спала прежняя суровость, а в глазах алмазным блеском заблестели маленькие капельки влаги. Александр Иванович в спешке задул свечу, словно боясь, что его увидят в эти минуты давних воспоминаний, и, не утруждая себя напрасными заботами, плюхнулся на стоящий здесь же изношенный, в латках диван.

Наутро, еще в сумерках, когда только первые петухи готовились зайтись протяжным криком, старая кляча по имени Алаида, тяжело перебирая копытами, потянула вперед набитый нехитрым скарбом фургон. Александр Иванович весь предыдущий день усердно, в поте лица, набивал просторный салон неказистого фургона – собранный его золотыми руками на базе старой тяжелой телеги – всевозможными вещами, продуктами, и маленькими бочонками годовалого вина. В ход шло все, что можно было обменять или продать на самом крупном базаре Республики: столовые приборы, вырезанные из дерева игрушки и кораблики, вяленая рыба, посуда, набитые гусиным пером подушки и многое-многое другое, размещенное в тесном пространстве фургона с удивительной тщательностью и умением. Каждая вещь знала свое место, и внушительные конструкции строились по следующему порядку. На дощатом полу становилась бочка или сбитый из досок ящик, на него улаживались тюки средних размеров, на них меньше, и на самой высоте, подпирая белую, брезентовую крышу, торчали небольшие вязанки сухих, целебных трав. Все соединялось воедино крепкими, льняными веревками и в таком виде путешествовало до самого рынка.

Сашка расположился с краю, у самой возницы. Перебирая пальцами, он все еще пытался застегнуть верхние пуговицы своей рубашки, наскоро заправленную в серенькие строгие штанишки. Вид их слегка портили оттопыренные карманы плотно набитые дикими маленькими яблоками, которые Сашка нарвал на ходу. Спереди, на лавке из обрезанной толстой доски, сидел, стянув вожжи в руках, Александр Иванович. Блеклая синяя майка и старые джинсы почти скрывали его смуглое, загорелое от яркого солнца тело, и лишь осунувшееся худое лицо слегка выглядывало из-под надвинутого на самые брови козырька камуфлированного кепи. Рядом с ним, по другую сторону лавки сидел старый цыган, которого дед приобщил к своему делу. Оба были хмуры, будто бы дулись друг на друга, и всю дорогу, пока фургон тянулся меж кривых улиц, покрытых язвенными пятнами гниющего мусора, молчали. Только когда по сторонам замелькали живописные поля засаженные рожью и льном, Александр Иванович наконец заговорил.

– Надо думать, – заговорил он с внуком, не отрывая глаз от темно-серой полосы дороги, – что ты не выспался. Ложись, подремай немного. Еще весь день будем колесить.

– Не хочу, – отозвался Сашка.

– Как знаешь, – выдохнул Александр Иванович и легонько, словно боясь добить влачившую фургон клячу, хлестанул ее по тощему хребту.

– Деда! – встрепенулся Сашка.

– Что?

– Ты обещал рассказать о Великом переломе, помнишь?

– Да, – вяло согласился Александр Иванович и как-то между прочим заметил: – Нынешние дети слишком рано задают взрослые вопросы.

Затем, тяжело вздохнув, добавил:

– Ну а о чем тебе хотелось бы узнать?

– Обо всем! – бескомпромиссно ответил мальчуган.

Александр Иванович ухмыльнулся – то ли от детской непосредственности, то ли от багровых лучей восходящего солнца, окрасившего горизонт в кроваво-красный цвет – и, покачав головой, принялся с усердием рассказывать:

– Тебе будет трудно в это поверить, но когда-то мир был совсем иным. Южная столица, наш родной городок – Вышгород – и много-много других городов, были частью одной большой страны. В те времена они еще не были окружены высокими стенами. По их оживленным улицам текли многочисленные потоки людей, дороги были забиты машинами, и масса магазинов с разноцветными вывесками пестрели нескончаемой, искрящейся вереницей, пронизывая чуть ли не каждый дом. Люди жили свободно, не особо переживая о завтрашнем дне. Они могли учиться, работать, переезжать из города в город. И никто не чинил им препятствий. Были, конечно, и трудности, но… сейчас они кажутся сущими пустяками.

Александр Иванович тяжело вздохнул.

– Это была свободная страна, – с тоской в голосе произнес он.

– Тогда что же с ней случилось? – спросил Сашка, искренне не понимая, что же могло произойти со столь процветающей некогда страной.

– Не только с ней, – бросил Александр Иванович, вяло подстегнув лошадь. – Навряд ли на земле найдется хоть один человек, который смог бы внятно объяснить тебе, почему мир так быстро скатился к пропасти. Некоторые говорят, что причина в экономике (Сашка не понял смысл этого слова, однако интуитивно он угадал его значение). Другие пеняют на разложение нравов. Третьи твердят о смене эпох. Так или иначе, но что-то пошло не так. Развитие остановилось, затем последовал долгий и тяжелый спад, ну и в итоге, в один не самый прекрасный момент, все рухнуло в бездну. Города и провинции начали хиреть, связи между ними рассыпаться, а каждый местечковый правитель вдруг осознав себя царьком, местным владыкой, принялся отгораживать свои владения от посягательств беспокойных соседей. Они нашли опору в региональных элитах, и довольно скоро каждая мало-мальски значащая провинция поспешила объявить себя независимой.

Дед ухмыльнулся и словно про себя тихо заметил:

– Знать бы от кого. Но так или иначе именно благодаря этим событиям появились на свет нынешние государства-карлики – мелкие пятна на карте.

– А почему люди молчали? – искренне негодуя, удивился Сашка.

– Люди?! А что люди? Они стремились выжить… – Александр Иванович пожал плечами. Ответ на простой детский вопрос поставил его в тупик. Почему молчали и терпели? Чего ждали? Да кто теперь может объяснить… Он встряхнул головой и вновь продолжил:

– Разруха в управление и разрыв всех прежних связей породили и новый цикл техногенных аварий: взрывы на крупных предприятиях и атомных станциях, предрешило окончательное падение всей нашей социальной структуры. Потом последовала череда войн и террора в попытках поделить еще старое наследство. Когда все закончилось, мы с удивлением обнаружили что живем в совершенно ином мире, и этот мир более всего походит на то, что когда-то называли средневековье – ты еще прочтешь об этом в учебниках, когда повзрослеешь.

Александр Иванович вновь тяжело вдохнул, жмурясь от встречного солнца, и чуть помолчав, продолжил:

– Это время назвали Великим переломом цивилизации, концом эпохи гуманизма. Впрочем, если она вообще была таковой. Мир скатился по ступеням истории вниз, в темные века. Города-государства, цветущие на транзитной торговле, закрепостили местное население, обитающее по другую сторону городских стен. Образование стало уделом лишь избранных. Лечение?! О-о, о нем вообще можно забыть. Хорошего медицинского оборудования осталось крайне мало, и оно стоит невообразимо дорого. Позволить себе им пользоваться могут только очень богатые люди. Всем остальным приходиться просто выживать, не сильно надеясь на светлое будущее. Зато на улицах появились дети нового времени – сафиры! Многочисленное потомство генетически уничтоженного поколения.

– Это как? – с живым интересом поинтересовался Сашка.

– Наркотики, выпивка и радиация, – шмыгнув рябым носом, влез в разговор цыган.

Александр Иванович недовольно покосился на сопровождающего и снова замолчал. Начиналась Красная пустыня. Она была огромна и состояла из западного горного массива и бесконечных просторов выжженной сухой земли. Когда-то на этом месте бушевала раздольем густой травы, бесконечная степь, равнина за равниной, бугор за бугром. Все изменилось внезапно, когда никому ни до чего уже не было дела. Осадки будто прекратились вовсе, климат стал сухим и жарким, и куски серой выжженной земли поглотили некогда цветущее поле. Как появилось это странное название пустыни, никто уже и не помнил. Возможно, с красным цветом, цветом огня, отождествляли пылающий диск солнца, сопровождающий путников на всем протяжении маршрута – кто знает? Но название прижилось и укоренилось и даже более того, перекочевало на карты министерств, окончательно легализовавшись на государственном уровне.

Тележка, поскрипывая колесами, натужно тянулась вперед, оставляя позади выжженную палящим солнцем землю. Вокруг этого бескрайнего моря серой омертвелой поверхности лениво кружили огромные птицы, приобретавшие в воображение мальчика величину мифической птицы Рух.

Он уже давно решил, что выжить в таких условиях могут лишь создания, наделенные невероятными способностями. А таких он встречал только в легендах или сказках, на обветшалых страницах старых, потрепанных временем книг (новые стоили очень дорого, и их могли позволить только состоятельные жители Вышгорода). Ну, или в восторженных рассказах его друзей, с придыханием и с тревожащим душу волнением поведывавших ему всевозможные городские легенды, от многих из которых напускался страх на весь оставшийся день.

Раз за разом фургон подбрасывало от попадавших под колеса небольших разбросанных по всей дороге камней, и трясло, отчего Александр Иванович нет-нет, да и позволял себе бросить несколько крепких словечек, неловко поправляя следом выцветшую старую кепку.

Дорога была дальняя, а обветшалая скрипучая телега, казалось, вот-вот издав последний звук, ляжет на все колеса, дополнив скупой пейзаж пустым потрепанным от времени кузовом. Такие частенько попадались на этом неласковом и опасном пути, по которому могла вести только острая нужда или крайняя необходимость. То тут, то там вспыхивали их обглоданные ветром и редкими кислотными дождями металлические остовы, распотрошенные ушлыми до таких занятий людьми.

Словно вспомнив о последних, цыган прижал старенькую двустволку плотнее к телу и внимательным взглядом вцепился в плывущую от раскаленного солнца даль.

– Боюсь, эта кляча выдохнется раньше, чем мы приедем, – проговорил он, сдвинув густые, черные брови.

– Не беспокойся! – бодро выдохнул Александр Иванович. – Она еще тебя переживет!

Цыган недобро посмотрел на соседа.

– С такой скоростью она переживет нас обоих.

– Брось! Старушка знает свое дело! – настаивал на своем Александр Иванович. – Вот увидишь, еще до заката будем ужинать в любимой харчевне.

Он по-дружески похлопал цыгана по плечу. От такой фамильярности последний, казалось бы, должен был прийти в бешенство, однако ж цыган, не изменив ни позы, ни выражения лица, все так же продолжал напряженно вглядываться в раскаленные просторы безжизненной, свирепой пустыни.

Потихоньку день начинал клониться к закату. Серая гладь бесплодной земли неспособной, наверное, взрастить даже чахлой травинки, очень быстро скрылась за колесами фургона, и навстречу огромным застывшим морем потянулись величественные горы. Высокие изъеденные ветром скалы, отбрасывая хмурую тень, замельтешили строем неровных, как пожелтевшие зубы цыгана, скученных пиков.

– Приближаемся, – устало процедил Александр Иванович.

Сашке были слишком хорошо знакомы эти темные скальные отроги, сквозь которые, петляя, тянулась обезлюженная дорога. Он знал, что где-то там, в непроглядной дали, скрытой в веренице каменных пиков, лежат, подперев стальными боками стены, массивные ворота Солнечногорска. Это был черный вход в большой, обласканный щедрыми пошлинами город, с которого начинался путь в мир причудливый и разнообразный. Огромный осколок некогда единого государства поражал заезжий люд своей неряшливой громоздкостью и удивительными контрастами. Каким-то непостижимым образом все здесь сплеталось в единую структуру живого тела и настолько сильно прирастало друг к другу, что уловить линии этих разделов зачастую не представлялось возможным. По крайней мере неопытному взгляду трудно было понять, где начинаются венчанные пиками позолоченных шпилей дворцы, с пышными садами, где они переходят в помпезные виллы, отделанные тяжеловесным мрамором, и где все это скукоживается и перерождается в вереницу ветхих домиков, сплоченными шеренгами марширующими вдоль узких тихих улочек. Где-то все это разбавлялось мутными красками выцветших бетонных стен многоэтажных домов, стеклянным блеском высоток – но общим мерилом всего этого лоскутного существования по-прежнему оставался разросшийся и окрепший за последние годы городской рынок. Здесь можно было встретить кого угодно: щеголеватого молодого аристократа, разодетого со всем искусным пренебрежением к строгим формам и монохромным цветам, денежного воротилу, спешащего на биржу сквозь тесные ряды базарных лотков, добровольцев пограничной стражи и кустарей, в изношенных старых робах – здесь были все, и каждый находил то, что ему было нужно. Особенно бойкой торговля становилась в последние дни недели, когда со всех концов Республики в город съезжались торговцы и лавочники, и огромная, базарная площадь наливалась шумом и гомоном многотысячной пестрой толпы. Таковой она должна была быть и завтра, в первую субботу сентября, когда дороги заполнятся торговыми караванами и одиночными повозками, стекающимися к огромной, позолоченной короне, венчающей главные ворота на Семиречье. Над их головами сверкнут на солнце два лавровых венка под кованой короной и чуть приоткрытый глаз с ресницами-лучами (символ местной аристократии и выборного губернатора), и массивные створки открытых ворот проводят их в мир суетливый и жадный, почитающий корысть выше всякой добродетели.

Впрочем, торговцы зачастую были и сами ловки в подобных операциях, иной раз вызывая удивление даже у самых беспринципных городских толстосумов. Одни были богаты, другие неистово стремились к этому – но и те и другие встречались у окрашенной в золотой цвет короны в надежде приобрести более, чем удастся потерять.

К центральным воротам вела старая асфальтовая дорога черной лентой бегущей вдоль бесконечных, удобренных нищим населением провинции, полям – с полевыми блокпостами и пограничной стражей. Она была и шире, и оживленней, чем та, по которой нынче тянулась дедова телега. Но пошлина, которую, не стыдясь, драли городские власти, сводила на нет все усилия Александра Ивановича, обогащая его лишь жалкими крохами, которые нет-нет, да и перепадали в особо бойкие дни базарной торговли. Здесь же давно знакомый отработанный годами механизм – с прикормленными чиновниками, опасной дорогой и потешной охраной в виде старого молчаливого цыгана.

Наверное, подобные мысли посещали и Александра Ивановича, ибо он сделался совсем хмурым и, казалось, окончательно слился с угрюмой, чернеющей в опустившихся сумерках грядой. Словно чувствовал что-то; тревожно озирался по сторонам и вслушивался, ловя каждый звук в глубине нависающих скал.

Вновь задребезжал фургон, под колесом хрустнул мелкий камень, и тихий треск, чуть всколыхнув тишину, вдруг взорвался громким и протяжным звуком выстрела. Вскрикнув, цыган опустил голову, будто провалившись в глубокий, беспамятный сон и, беспомощно опустив руки, тихо повис на козлах.

– Санька, ложись! – гортанно крикнул дед и, схватив измочаленную плеть, резко хлестанул бичевой по тощему хребту старой клячи. Ошарашенное животное безумным галопом кинулось вперед; гужи страшно затрещали, фургон весь заиграл, издавая громкий срежет, а разложенный по сундукам и коробкам нехитрый скарб загромыхал, с шумом обваливаясь на пол. Сашка едва удерживался сам; вдавив голову в плечи и вцепившись одной рукой в металлический прут согнутый в нехитрую ручку, он, чуть живой от страха, слышал, как надрывно скрепят разболтанные колеса, перелопачивая тело каменистой дороги, и как прошивают прохладный ночной воздух громкие звуки выстрелов, совсем рядом с тряпичным тентом фургона. Еще мгновение, и, казалось, измученная Алаида наконец вырвет их из плена разверзнувшегося ада, оставив позади этот чудовищный ночной кошмар, но страшный, поднявшийся будто из самой глубины земли грохот враз оборвал все надежды.

Старая изъеденная оводами лошадь, то ли не выдержав бешеного ритма, то ли скошенная одной из пуль, пущенной из холодного мрака, кубарем покатилась по пыльной дороге, чуть не перевернув на ходу фургон и с треском изломав упряжь. Грохот, лязганье, скрежет – все перемещалось в единой клокочущей какофонии, задрожало и тут же исчезло.

Сашка пришел в себя, только когда клубы пыли окончательно осели в жгучей и промозглой темноте. Он попытался приподняться, но знакомый, чуть приглушенный голос, одернул:

– Лежи тихо, – чуть слышно предупредил дед, прижавшись спиной к опрокинутому бочонку вина.

Его руки крепко сжимали цевье винтовки, дуло которой он направлял в сторону замшелой занавески, прикрывающий вход в фургон. Лицо было напряжено, но при этом совершенно спокойным. Даже в минуту опасности он выглядел стойко, и вполне отдавал себе отсчет как следует вести себя в подобных ситуациях. Сашка замер и весь превратился в слух.

В глухой пугающей тишине стали медленно рождаться звуки. Где-то отдаленно послышался шорох шагов: сначала тихий и неразборчивый, он набирал силу и множился, рассыпаясь на множество отдельных звуков. Кто-то крался к фургону, настороженно и скрытно спускаясь с горных хребтов к узкой ложбине.

Даже будучи ребенком, со скудным жизненным опытом, Сашка верно оценил их положение – оно было ужасно! Беззащитный фургон никак не походил на крепость, и единственное его преимущество – мобильность, было сведено на нет страшной аварией. Они были в ловушке. Они были обречены.

Вторя этим мыслям, звуки сделались увереннее и наглея. Кажется они уже подбирались к фургону, как вдруг, скрипнула подложка у самого входа, и тряпичная занавеска, с которой Сашка не спускал глаз, резко отскочила в сторону. В проходе показалась безликая фигура человека, с копной взлохмаченных рыжих волос.

– Вот это налет, парни! – возбужденно завопила застывшая на проходе тень. – Тут уж найдется чем поживиться!