Завтрашним почерком

Марк Мацкевич

Завтрашним почерком

Глава 1

21 марта. Он скажет: «Оценщики приезжают, когда река уже всё оценила». Не смейся, он не шутит.

Дом стоил четыре миллиона двести, если продавать его летом и не водить покупателя в подпол.

Эту цифру я вывела ещё в поезде, по фотографиям нотариуса. Я люблю считать в поездах: за окном всё уезжает, а цифры остаются. В Лодейск я приехала двадцатого марта, в шестом часу вечера, с сумкой, ноутбуком и лазерной рулеткой, и до Посада шла пешком, потому что такси здесь по-прежнему вызывали через какую-то тётю Любу, а тёте Любе надо было звонить на домашний.

За двадцать семь лет Посад не стал ни лучше, ни хуже. Он стал дешевле. Улица всё так же сползала к реке, деревянные дома всё так же стояли к ней боком, будто не желая разговаривать, только половина окон теперь была заколочена, а на воротах висели объявления про откачку септиков. Лода лежала подо льдом, серая и широкая. А выше по долине, километрах в трёх, поперёк всего неба тянулся ровный земляной вал плотины, длинный, как край стола. За этим столом сидело водохранилище. Здесь его зовут Морем, без всякой иронии, и в детстве я думала, что море всегда так и устроено: стоит над тобой, и ты живёшь внизу.

Я готовилась к этой поездке примерно как к стоматологу. Решила, что ничего не почувствую, и всю дорогу в этом не сомневалась. На калитке оказалась та же щеколда с секретом, и моя рука сама подняла её снизу, чуть вбок, как не поднимала двадцать семь лет. Вот тут я и разозлилась. Неприятно, когда тело помнит то, чего ты у него не заказывала.

Веранда просела на угол и держалась на одной привычке, минус сто пятьдесят. Запах минус ещё столько же. Запах в отчёт не впишешь, но покупатель чует его раньше, чем снимет ботинки: мокрая известь, старая картошка и река, хотя до реки было сорок метров по огороду, и река стояла подо льдом. Итого три девятьсот.

И ещё на торцах брёвен у крыльца сквозь грязь проступала старая краска, цифрами: четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Так метят, когда дом разбирают и собирают на новом месте. В документах об этом не было ни слова, и в цену я это пока не вносила.

Я ещё стояла с фонариком у стены, когда за спиной скрипнула калитка.

— Верка, — сказал мужской голос. Не спросил, а установил.

Он был маленький, сухой, в ватнике и с кастрюлей, которую держал перед собой через полотенце, как держат что-то живое. За ним из темноты выглядывала девочка лет десяти, в шапке с оторванным помпоном.

— Вера Андреевна, — сказала я.

— Ага. — Старик оглядел меня, рулетку, фонарик. — Ефим я. Не помнишь. Ты мне гвоздём велосипед проколола, в девяносто восьмом. Нотариус сказала, приедет внучка продавать. На, суп.

— Спасибо, я не голодна.

— А это не тебе решать, — сказал Ефим и поставил кастрюлю на перила веранды, которые от этого заметно задумались. — Плита там работает, если пальцем вот так прижать. Газ я не перекрывал. Соня, пошли.

Девочка не пошла. Она смотрела на рулетку с красной точкой.

— Дед говорит, вы можете сказать, сколько что стоит, — сказала она.

— Могу.

— Всё?

— Всё, у чего есть покупатель.

— А я сколько стою?

— На детей нет рынка, — сказала я. — Это хорошая новость.

Соня подумала и кивнула, как человек, которому впервые ответили по существу.

— Дед сказал, вы за два дня управитесь и уедете.

— Дед прав.

Они ушли. Суп был с перловкой, горячий до самого дна, и я съела его стоя, из кастрюли, и это была первая еда за день. Думать о том, что мне это было приятно, я не стала.

В семь позвонили из банка. Они звонят в семь, когда человек уже дома и ещё не выпил. Милый девичий голос напомнил мне, что я, Вера Андреевна Лазарева, являюсь поручителем по кредиту общества «Кирилл и партнёры», которое перестало быть обществом и лишилось как Кирилла, так и партнёров, что сумма составляет два миллиона четыреста тысяч рублей и что до первого мая банк готов обсуждать варианты, а после первого мая будет обсуждать их суд. Я сказала, что продаю недвижимость. Голос искренне порадовался за меня.

Вот зачем я сюда приехала. Не за прошлым, не за корнями и не по какой-нибудь другой причине, которую можно рассказать подруге. Бабушка, с которой я не разговаривала с девяти лет, умерла в сентябре и оставила мне единственную вещь на свете, способную покрыть мою единственную глупость. Я называю это удачным стечением обстоятельств и стараюсь не называть никак иначе.

Спала я на её диване, в свитере.

В семь утра вышла на кухню поставить чайник и увидела на столе листок.

Вечером никакого листка здесь не было. Клеёнку под ноутбук я протёрла сама: на ней были крошки, которым на вид было года два. Теперь ноутбук стоял на месте, а рядом, прилипнув уголком к клеёнке, лежал узкий лист в линейку, влажный, как чек, забытый в кармане под дождём.

Я прочитала его, не беря в руки. Потом прочитала ещё раз и пошла проверять дверь.

Крючок был накинут изнутри. Окна в этом доме не открывали с тех пор, как их последний раз красили, и краска держала рамы лучше любых шпингалетов. На крыльце лежал ночной снег, а в нём мои вчерашние следы, уже оплывшие, одни, носками к двери. Я постояла там в носках, пока не замёрзла, и вернулась к столу.

Теперь про почерк. Десять лет я пишу пометки зелёной пастой, потому что красным пишут заказчики. Буква «т» у меня на трёх ножках, как в прописях, и за это снижали в школе. «Д» с хвостом вниз, крючком. Подпись мою банки с первого раза не принимают. На листе были и зелёная паста, и «т», и хвост. Дата стояла сегодняшняя. Нижний край расплылся бледным пятном, будто листок окунули в воду, а на обороте карандашом шли столбики цифр, мелко, чужой рукой.

У меня похолодели пальцы. Я заметила это как посторонний факт, вроде трещины в фундаменте: есть, надо учесть.

Я знала одного человека, способного расписаться за меня так, что я бы поверила. Но Кирилл сейчас был, по слухам, в Черногории, и подделывать ему ничего не пришлось. Договор поручительства я подписала сама. Этой самой рукой, на три ножки, и ещё улыбалась, пока подписывала.

Ручка лежала в сумке, а сумка у меня в ногах. Я проверила и это, потом убрала лист под сахарницу и заварила чай. Шутка стоила дорого: кто-то узнал мой почерк и приехал в Лодейск в марте. Мне было почти любопытно, кому я задолжала ещё и это. Почти, потому что чай я так и не допила, а руки всё никак не согревались о кружку.

В половине десятого я пошла мерить огород и нашла в нём мужчину.

Вернее, он стоял чуть ниже огорода, у самой кромки, там, где бабушкин забор сдался и лёг в снег. На льду у берега лежал бур, рядом с ним рейка с делениями, а сам он сидел на корточках над лункой и писал в блокнот голой рукой. Рука была красная. Перчатка торчала у него из зубов. Вдоль всего моего берега шли другие лунки, старые, затянутые серым льдом, штук двадцать, и это явно была не первая его неделя на моём заборе.

— Это частная территория, — сказала я.

Он вынул перчатку изо рта.

— Двадцать метров от воды — нет. Водный кодекс. Я бы показал статью, но у меня руки мокрые.

— Вы от кого?

— От реки, по большей части. Ремизов, гидролог. — Он посмотрел мимо меня на дом и на просевший угол веранды, и посмотрел так, как смотрю я сама, быстро и сверху вниз, без всякой вежливости к стенам. — А вы, значит, внучка Зои Павловны. Ефим говорил, приедет какая-то из Москвы продавать.

— Вера Лазарева. Я оценщик.

Лицо у него было длинное, небритое, со складкой между бровей. Такие дома покупатель сначала проходит мимо, а через неделю возвращается посмотреть ещё раз: некрашено, зато несущие на месте. Он снова опустил глаза в блокнот, записал что-то и сказал, не поднимая головы, ровным голосом, каким диктуют показания прибора:

— Оценщики приезжают, когда река уже всё оценила.

Я не засмеялась.

Мне и не хотелось. У меня вдруг заныли зубы, как от ледяной воды, и снег под ботинками стал очень отчётливым, каждая крупинка. Где-то на том берегу лаяла собака. Я смотрела на его красную руку и думала, что под сахарницей у меня лежит этот самый разговор, и впервые за много лет мне было по-настоящему страшно, без всякой причины, которую можно было бы посчитать.

— Кто вам это сказал? — спросила я.

Ремизов поднял голову.

— Что сказал?

— Эту фразу. Кто вас попросил мне её сказать?

— Никто не просил. — Складка между бровей стала глубже. — Я её только что придумал. Неудачно?

— Вы вчера были в доме?

— Я в этом доме был последний раз на поминках, ел кутью. Вам нехорошо?

Он встал. Роста в нём оказалось больше, чем я прикинула, и он так и остался стоять ниже меня по склону, не поднимаясь, как будто понимал, что подходить сейчас не надо. Я сказала, что мне хорошо. Сказала, что я не завтракала. Голос у меня вышел деловой, и я этому обрадовалась, как находке.

— Вы что здесь меряете? — спросила я.

— Сколько воды под этим льдом и как быстро её становится больше. В апреле напишу заключение для района. — Он кивнул на дом. — Ваш стоит на старом русле. Я бы на вашем месте поторопился с продажей. Или передумал. Я ещё не решил, что из этого вам советовать.

— А моя цена в вашем заключении будет?

— Цены не будет. Будет синяя линия на карте, и ваш дом окажется за ней. — Он подумал и добавил без всякого удовольствия: — Думаю, половина.

Половина от трёх девятисот. Это было меньше двух миллионов, а мне нужно было два четыреста. Я посчитала это быстрее, чем успела возненавидеть его, и успела всё равно.

— Вы всем так сообщаете? — спросила я.

— Обычно мне никто не приходит сказать, что я на частной территории.

Он натянул наконец перчатку, и я ушла, не прощаясь, по собственным следам, и только у крыльца заметила, что считаю шаги. Сорок два. Я не знаю, зачем мне это было нужно.

Весь день я мерила комнаты. Цифры вели себя прилично, рулетка не врала, и к вечеру я почти договорилась с собой: Ремизов сказал это первым кому-то другому, фраза ходит по городу, а записку подбросили ради спектакля. Что крючок был накинут, я пока отложила. В работе всегда есть строка, которую заполняешь последней.

Комната, где я жила до семи лет, оказалась кладовкой на восемь с половиной метров. В памяти она была больше. На косяке кто-то отмечал карандашом мой рост, и последняя чёрточка приходилась мне примерно по рёбра. Я измерила комнату, записала площадь и закрыла дверь аккуратнее, чем нужно.

Оставалось посмотреть подпол.

В детстве мне туда было нельзя. На люке в полу кухни, в двух шагах от стола, висел амбарный замок, и бабушка по вечерам проверяла его, подёргав, как другие проверяют газ. Больше она почти ничего не проверяла: я могла уйти на реку на весь день, и никто не спросил бы. Теперь замка не было, остались только петли. Я взялась за кольцо и поймала себя на том, что стою на краю, не наступая на крышку, в свои тридцать четыре года, с рулеткой. Мне стало смешно и немного стыдно.

Крышка поднималась с такой неохотой, будто её держали снизу. Из темноты пахнуло тем самым утренним запахом, только теперь без примесей. Я посветила телефоном. Лесенка уходила вниз на четыре ступени и на пятой кончалась, потому что дальше стояла вода, чёрная, совершенно спокойная, с белым пятном моего фонарика.

Минус ещё двести. Я оставила люк открытым, чтобы сфотографировать при лучшем свете, и тут заметила на гвозде над плитой бабушкину книжку, толстую, с верёвочкой вместо закладки. Я помнила её. Она всегда там висела, и я всегда думала, что это рецепты. Я сняла её и открыла. Узкие листы в линейку, столбики цифр карандашом, мелко, и никаких рецептов.

Я достала лист из-под сахарницы и положила рядом. Та же бумага, та же рука на обороте.

Мне сразу стало легче, честное слово. У шутки появился адрес: кто-то был в этом доме и брал бумагу отсюда. Кто-то, у кого есть ключ, а ключ в этом городе есть, наверное, у половины соседей. Оставался только почерк, и его можно было проверить. Я вырвала из книжки лист с самого конца, села за стол и зелёной пастой, не торопясь, своей обычной рукой переписала всё слово в слово, вместе с датой.

Я положила их рядом. Мой был только ярче, а так никакой разницы: те же три ножки, тот же крючок. Я смотрела на них довольно долго. Я хотела увидеть хоть что-нибудь неправильное, неуверенный нажим, чужой наклон, и не увидела, и от этого мне стало обидно, как будто меня обокрали на что-то, чего я никогда особенно не ценила. Потом я потянулась за телефоном, чтобы снять оба, и задела лист рукавом. Он съехал со стола, качнулся в воздухе, как все лёгкие вещи, которым некуда спешить, и лёг на чёрную воду в люке.

Лезть за ним я не стала. Старая тетрадная бумага, остаточная стоимость ноль. Я посмотрела, как он темнеет и уходит под ступеньку, опустила крышку и пошла спать. Уже из коридора мне показалось, что снизу стукнули, негромко и один раз, как костяшкой в дверь. Доска, решила я. Там, где стоит вода, всегда плавает какая-нибудь доска.

Утром на столе лежал второй.