Марк Лахлан.

Оборотень. Новая жизнь



скачать книгу бесплатно

Балби примирительно поднял руку; манеры констебля вызывали у него досаду, но он не хотел отчитывать своего подчиненного при Кроу.

– Были и другие, похожие на это, – вмешался инспектор. – То есть другие убийства. Мы бы хотели, чтобы вы поехали с нами и лично обследовали трупы. У меня имеется разрешение от Военного министерства на то, чтобы отвезти вас в центральные графства.

– Они приказывают мне ехать?

– Нет, но, если вы согласитесь, возражать не станут.

– К сожалению, джентльмены, это даже не обсуждается. Моя работа здесь чрезвычайно важна…

– Более важна, чем человеческая жизнь? – едко поинтересовался Балби.

И снова Кроу выразительно выгнул бровь; у римлян это называлось supercilium, отчего произошло английское слово supercilious – высокомерный, презрительный. Балби не знал ни самого этого слова, ни его происхождения, но выражение профессорского лица, без сомнения, истолковал верно.

Кроу лишь пожал плечами и произнес:

– Quimporte les victimes si le geste est beau?[5]5
  Разве имеют значение жертвы, если совершается прекрасный поступок? (фр.)


[Закрыть]

На мгновение у него вылетело из головы, что он имеет дело с простыми, честными работягами, а не с утонченными – даже излишне утонченными – аристократами, которых он обычно выбирал себе в друзья. Цитирование поэта-анархиста Тайада, к тому же пристрастившегося к опиуму, вряд ли могло бы внушить полицейским любовь к нему, даже – и в особенности – если бы они были знакомы с творчеством этого француза.

– Прямо Шарль де Голль, – пробормотал Бриггс.

– Боюсь, никто из нас не может похвастаться такой образованностью, как у вас, сэр, – сказал Балби.

– Эта фраза о несокрушимой силе красоты. Я нужен здесь. Вам известно, чем я занимаюсь? Я…

Теперь уже у Балби брови полезли на лоб. Кроу стало даже немного неловко за свой покровительственный тон, и он осекся, не закончив фразу. Почему он чувствовал необходимость оправдываться перед этим человеком? Похоже, его заинтересованность в этом деле была так сильна, что затягивала, как водоворот, и заставляла присоединиться к инспектору, который, казалось, внимательно его изучал. А слова Кроу прозвучали банально и неубедительно даже для него самого.

– Мы бы хотели, чтобы вы взглянули еще на кое-что, – добавил Балби.

Бриггс полез в карман и достал оттуда толстый конверт. Кроу сразу отметил, что запах крови стал сильнее. Однако это была не пропитанная страхом вонь, которой тянуло из окна, которая въелась в его мебель и постоянно дразнила обоняние. В этом запахе угадывались другие нотки, другие оттенки и выделения. Кроу легко расшифровал этот букет – возбуждение.

Бриггс положил конверт на стол и пододвинул его к профессору.

Кроу открыл его. Что бы это ни было, некоторое время оно пролежало погруженным в кровь. Если Бриггс был разочарован тем, как ученый отнесся к фотографиям, то сейчас он был просто шокирован его реакцией и таким образом вознагражден сполна. Потому что, глядя на лежащий перед ним предмет, Кроу побледнел как полотно.

У него вдруг закружилась голова, и он не мог понять, чем это вызвано. У профессора было такое чувство, как будто его воспоминания плавают в мутной воде какого-то грязного пруда, тщетно пытаясь вынырнуть на поверхность, а когда он протягивает к ним руки, чтобы вытащить наверх, они безнадежно ускользают от него сквозь пальцы. Что-то внутри его сознания мучительно жаждало контакта, в голове формировался электрический заряд, который искал лишь точку приложения, через которую можно было бы прорваться, пробить существующий зазор и построить мостик для памяти.

Кроу натужно сглотнул, пытаясь взять себя в руки, и принялся внимательно изучать содержимое конверта. Это была галька, небольшой камень-голыш треугольной формы. Полицейские были удивлены, когда профессор аккуратно вытащил его и понюхал. Кроу уловил следы крови, наполненной страстью, которую он почувствовал раньше, а кроме этого еще кое-что – свежевыделанную кожу, влажные листья и даже сандаловое дерево.

Профессор смотрел на камень и не мог избавиться от ощущения, будто видит кого-то, с кем знаком уже много-много лет, только имени никак не может вспомнить. Ну как можно забыть самые важные моменты собственной жизни? Легко. Вы, например, помните свое рождение? Тогда что уж говорить о Кроу, который родился человеком, потом стал волком, переродился в человека, вновь превратившегося в волка, впоследствии опять вернувшего себе человеческий облик? Что сделали травмы многочисленных трансформаций с его памятью? Вы можете не помнить своей детской комнаты, но, оказавшись в ней в возрасте двадцати лет, разве не почувствуете, что все это вам откуда-то знакомо?

На камне был нацарапан рисунок – точнее, остатки нацарапанного рисунка. Кто-то провел немало времени, выводя этот узор. Сейчас можно было различить только изображение руки, на котором имелось несколько борозд, как будто его хотели стереть, но что-то этому помешало. Кроу был заинтригован. Всего несколькими скупыми линиями мастеру удалось точно уловить форму и положение пальцев. Профессору казалось, что он чувствует в этой кисти напряжение или борьбу с напряжением – четыре пальца как бы сжимались в кулак, а большой палец был выгнут под неестественным углом.

– Эта штука связана с одним из трупов, – пояснил Балби. – Похоже на какое-то примитивное произведение искусства.

Отвечая, Кроу слышал собственный голос словно со стороны – мысли вихрем метались у него в голове, пока он безуспешно пытался сообразить, где мог видеть подобное прежде.

– Это неопримитивизм. И очень впечатляющее исполнение. У человека, который это сделал, глаз наметан.

– Это первобытный человек? Пещерный? – спросил Бриггс.

– Неопримитивизм – направление в искусстве, появившееся в этом столетии, – объяснил Кроу, небрежно взмахнув рукой. – Изделие не старое и определенно не древнее. В исполнении чувствуется слишком много… – он сделал паузу, подбирая правильное слово, – понимания. Я бы сказал, что это было сделано не раньше, чем тридцать лет назад.

– И как это связано с отметинами? – удивился Балби.

– А кто сказал, что это как-то связано? Камень обнаружили рядом с одним из тел?

– Ярдли, одна из жертв, зажал его в кулаке, – сказал инспектор.

– Трупное окоченение было уже таким сильным, что пришлось сломать пальцы, чтобы вытащить эту штуку, – добавил Бриггс.

Кроу осторожно погладил камень и поднял взгляд на смертных. Он был по-настоящему заинтригован. Профессор не знал, живут ли на земле такие, как он, но, глядя на полотна Ван Гога, задумывался, не был ли великий художник рожден таким же. Контраст красок на его картинах, эти небрежные мазки и завитки напоминали Кроу то, каким видит мир вервольф, – или как он ощущает его через зрение, обоняние и вкус. Для него плоть этих полицейских казалась живой благодаря поту, копоти, остаткам пищи и питья на коже, жиру на волосах. Их руки несли на себе запахи трамвая, поезда, торговца табаком, продавца газет, мыла из ванной, туалетной воды, которой они плескали себе под мышки, тальковой присыпки со ступней. Их кожа несла на себе отпечаток окружающего мира, сквозь который они шли. Кроу подумал, что если бы умел рисовать, то писал бы картины в стиле ощетинившихся, колючих автопортретов знаменитого голландца, которые тот создал в пору расцвета своего гения.

Восприятие профессора обострялось, но сейчас это не имело особого значения. Интенсивнее всего обновлялись клетки на слизистой носа и рта – у обычных людей это происходило раз в две недели. Насколько Кроу помнил, именно благодаря этому в первую очередь ощущалось приближение трансформации. Но сколько ждать этих перемен? Месяцы, а может быть, даже годы.

Кроу слегка постучал по камню и еще раз посмотрел на эту странную кисть руки, резонирующую с его воспоминаниями. Профессору казалось, будто, ухватившись за нее, он сможет прикоснуться к чему-то, давно для него потерянному. Он поднял взгляд на Мадонну, которая внимательно смотрела на него со стены.

– Как думаете, джентльмены, как долго я вам там понадоблюсь? – наконец спросил Кроу.

3
Чародей по воле случая

– Вот это жизнь, а, Герти?! – воскликнул доктор Макс Фоллер, взглянув на свою жену, и откинулся на спинку заднего сиденья служебного автомобиля.

Черный «мерседес», в который они сели в Падерборне, вез их за тридцать километров, в замок Вевельсбург, где Макс должен был начать трудиться по месту нового назначения. Дело было летом, за шесть месяцев до того, как Балби постучал в дверь квартиры Кроу; германский загородный ландшафт был в цвету. Дорога бежала через луга, пестревшие яркими маками и васильками, которые казались Максу флагами какой-то карликовой нации, приветствующей его на пути к новой жизни.

Он был рад, что им не пришлось ехать по железной дороге. Сюда они добирались поездом, и чем ближе подъезжали к Падерборну, тем больше эсэсовцев появлялось в их вагоне. Макс чувствовал, что его общевойсковая униформа бросается в глаза на фоне пронзительно-черных мундиров, в петлицах которых была эмблема в виде руны «шутцштаффель» – личного оберега Гитлера. Казалось, она все больше просачивается в разные аспекты жизни в Германии – причем эти заносчивые придурки своим поведением делали все возможное, чтобы Макс чувствовал себя не в своей тарелке.

Один из этих типов, ехавший в составе большой ухмыляющейся компании, даже попробовал подкатить к Герти – спросил, куда она направляется и что делает сегодня вечером. Она показала ему обручальное кольцо, на что эсэсовец ответил что-то вроде «какая жалость, что такой яркой представительнице нашей расы придется жить с простым военным из регулярной армии». Откинувшись на спинку сиденья, он принялся выразительно поглаживать свой воротник, тем самым привлекая внимание к красовавшейся там эмблеме в виде скалящегося черепа – отличительного знака охраны концентрационных лагерей.

Герти, конечно, действительно была гордостью нации – настоящая нордическая красавица, холодная как лед. Макс уже хотел что-то сказать этому вояке, но она сама поставила наглеца на место:

– Вы что, не знаете, как знакомиться с женщинами? Похоже, вы в таких делах совсем неопытны.

Эсэсовец покраснел как рак, смутившись гораздо сильнее, чем можно было ожидать в данных обстоятельствах, и только тут Макс заметил, насколько молод этот юноша. На вид ему было лет восемнадцать, не больше. Эта зловещая униформа ослепила Макса, и он не заметил, что его обидчик всего лишь мальчишка. Однако Герти не проведешь. Она была незлой женщиной, но, если ее рассердить, умела нажать пальцем на болевую точку. У нее было особое чутье на такие вещи, и все, кто ее знал, понимали это.

Впрочем, Максу не стоило беспокоиться по поводу этой неотесанной деревенщины из поезда. Сейчас он ехал в служебной машине, на которой развевались флажки со свастикой, а эсэсовцам предстояло тащиться до Вевельсбурга в грязном локомотиве – детище прошлого, девятнадцатого века.

Герти улыбнулась мужу, но это было лишь напряженное, нервное движение губ. Макс отчасти гордился и тешился своим новым назначением, хоть и знал, что его жена неодобрительно относится к его сотрудничеству с СС. Но он убеждал себя, что на самом деле не выпрашивал эту должность, так что в этом смысле его совесть чиста. Он попал сюда исключительно из-за пари.


На прежнем месте работы доктор Фоллер был врачом военной клиники в Зальцгиттере – лечил триппер у солдат артиллерийского гарнизона, охранявших сталелитейный завод. Он работал там вместе с другом, доктором Арно Рабе, и, чтобы развеять тоску, они развлекались тем, что оттачивали друг на друге свои таланты в области ведения полемики.

Темы могли быть самыми неожиданными. Например, одна из них – «Как нам удалось скатиться в такую дыру?» Арно утверждал, что государство ведет себя нечестно по отношению к таким, как он, – подающим надежды молодым людям из низов среднего класса. Макс же возражал, что они несут за это персональную ответственность – нужно было меньше валять дурака в медицинской школе.

Другой горячей темой было «Сыр: помеха или подспорье для национал-социалистского государства?» Приятели могли обсуждать это целыми днями. Возможно, этот спор, в конце концов, был не таким уж бесполезным: многие аргументы против сыра перекликались с тем, что нацисты говорили о музыке в стиле свинг и о современном изобразительном искусстве – двух формах культуры, которые лично Максу очень нравились.

– Сыр по своей природе – это скисшее молоко. То есть представляет собой порчу чистого натурального немецкого продукта. Кстати, коровы тоже немецкие. Фризской породы, заметь.

– Сыр – это улучшенное, усовершенствованное молоко. Это ?bermilch![6]6
  Сверхмолоко (нем.).


[Закрыть]
 – возражал Арно, салютуя вытянутой вперед правой рукой.

Он доставал свою продовольственную книжку – она все еще была в новинку, и лимиты на продукты были довольно щедрыми.

– Если тебе нужны доказательства, – продолжал Арно, – взгляни-ка вот сюда: сыр Рейха, молоко Рейха, яйца Рейха – все это доступно по яичным купонам Рейха! Да здравствуют купоны!

Он щелкнул каблуками и вновь выбросил руку вперед. Макс расхохотался. Нацисты действительно использовали эти названия.

А затем настала очередь полемики, перевернувшей всю его жизнь. «В споре важнее быть последовательным, чем правым».

Макс доказывал, что для аргумента несущественно, правильный он или ошибочный. Если в него верят – значит, правильный. Соответственно, если в него не верят – он ложный. По этой причине утверждение, справедливое в девятнадцатом веке, – что земля вращается вокруг солнца, – в веке семнадцатом считалось абсолютно неверным.

– Галилей заблуждался, – сказал Макс. – Человек вообще никогда не заблуждается так сильно, как сидя в застенках инквизиции.

Арно, который – Макс хорошо это знал – не был нацистом (хотя, как и его приятель, состоял в партии, потому что благодаря этому многое становилось гораздо проще), заявил тогда, что понятия «правильный» и «ложный» непреходящи.

– Желание вытерпеть может изменять реальность, – сказал он. – А что, если бы Галилей сдался?

– Так он и сдался, – парировал Макс. – Отрекся от своих убеждений. И то, что он открыл, долгое время не имело абсолютно никакого значения.

Этот спор длился много дней и постепенно стал все сильнее занимать мысли Макса – в основном потому, что больше занять их было нечем. А затем в одном медицинском издании он прочел объявление, гласившее, что Общество по изучению древнего наследия предков – Аненербе – проводит конкурс работ в области перспективных медицинских исследований для военных целей. Три лучшие работы получат скромный денежный приз, однако если представленный труд будет достаточно высокого качества, на его дальнейшую разработку выделят специальное финансирование.

– Все, Арно, вперед, – сказал тогда Макс. – Пора нашим спорам перейти из теоретической плоскости в практическую. Я решительно настроен продемонстрировать мощь полного бреда!

И он написал статью. Еще юношей, до учебы в медицинской школе, Макс увлекался всевозможными сверхъестественными явлениями – скрытыми возможностями человеческого мозга. Позже, получив диплом врача и более трезво все обдумав, он пришел к выводу, что ничего этого на самом деле в природе не существует. Но сейчас его это не останавливало. У него была масса исходного материала для конкурсной работы.

Несколько лет тому назад, когда Максу было шестнадцать, он начал ухаживать за Герти. Однажды они сидели в доме ее родителей на диване, шутили и весело смеялись, и вдруг она горестно воскликнула:

– Бруно!

Так звали ее пса, толстую дворнягу с лоснившейся шерстью, похожую на блестящего черного жука и, с точки зрения Макса, совершенно несимпатичную. Вообще-то собак он любил, но конкретно эта все время норовила цапнуть его за ногу и представляла реальную угрозу для его брюк.

– А что, собственно, не так с твоим Бруно? – удивился Макс.

– Фермер Фольц его застрелил! Прямо на лужайке возле загона для овец.

– Да нет же. Когда я шел сюда, я видел пса в саду.

– Нет, его застрелили! Я вижу это так же четко, как тебя сейчас! – не унималась Герти.

Она раскраснелась, ее кожа покрылась пятнами, дыхание сбилось, и у девушки началась одышка. День был жаркий – наверное, это был самый жаркий день того жаркого лета, – и Макс заподозрил, что у Герти случился тепловой удар. Но она была ужасно расстроена, и поэтому он согласился пойти и все выяснить.

Собаки, конечно же, нигде не было. Макс прошел по дорожке к загонам для скота и обнаружил там несчастное животное с огнестрельной раной в левой части черепа. В пса явно стреляли из дробовика. Бруно был еще жив, но надежды не было. Через рану был ясно виден мозг, двигательные функции атрофировались. Когда Макс приблизился, в затуманившихся глазах пса не было даже намека на узнавание.

Макс растерялся: он не знал, что делать. Было понятно, что Герти нельзя видеть своего питомца в таком плачевном состоянии. С другой стороны, насколько он мог судить, собака могла умирать еще несколько дней.

Макс огляделся по сторонам. Фермер устроил это безобразие – ему все и разгребать. По крайней мере, так считал Макс. Но Фольц смылся. Выстрелить в собаку у него смелости хватило, а вот посмотреть в глаза ее рыдающей хозяйке – нет.

В конце концов Макс вернулся, сообщил Герти печальные новости, обнял ее, поцеловал и попробовал утешить, как мог. Ее мать не разрешила ей пойти взглянуть на любимую собаку – сказала, что это слишком ее расстроит. Макс позаимствовал у отца Герти рабочий комбинезон и вернулся обратно, прихватив с собой лопату. Он колебался, стоит ли ему добить собаку, но другого выхода просто не было. Максу пришлось собрать всю свою волю в кулак, но все же он в конце концов смог ударить Бруно лопатой по голове. К счастью, пес умер почти мгновенно. Макс положил его в мешок и похоронил в дальнем конце сада. Макс был довольно сентиментальным юношей и поэтому очень жалел свою прекрасную подругу, хоть и не любил ее пса. На могиле Бруно он установил маленький крестик, а сверху положил косточку. Герти почувствовала его сострадание так же отчетливо, как реальное прикосновение, и связь между ними стала еще сильнее.

Но как Герти узнала, что ее собаку застрелили? Этот случай чрезвычайно заинтриговал Макса, и он начал собирать истории о предчувствиях и осознании людьми чьей-то внезапной смерти. Часы в доме родителей останавливаются в ту самую секунду, как гибнет их сын, разбившийся во время испытательного полета; собаки вдруг начинают выть, потому что в это время их хозяин сбит трамваем. Даже после того, как увлечение паранормальными явлениями ослабло, Макс продолжал собирать подобную информацию просто по привычке. К тому же у него так и не дошли руки отменить подписку на «Новый метафизический сборник».

Разве он мог не обратить внимания на рассказ одной женщины из Зальцгиттера о том, что у нее было видение, как строительная балка падает на голову ее мужу, причем в тот самый момент, когда машинист подъемного крана убил его из-за собственной небрежности? Разве не болью и стрессовыми ситуациями были вызваны провидческие предсказания колдунов и шаманов – краснокожие укладывались связанными на солнце без воды, чтобы воочию увидеть своих богов; храмы ацтеков сплошь сочились кровью человеческих жертвоприношений, и даже христианские святые общались с божеством в моменты агонии? В общем, собираясь написать статью на конкурс – этой «профессиональной искусной бредятины», как говорил об этом Макс своему другу Арно, – он вернулся к своей старой папке.

Почти все случаи внезапного осознания чужой смерти были как-то связаны либо с серьезной травмой головы, либо с острой нехваткой кислорода, как при утоплении. Ну, это, конечно, если отнестись к этому с определенным предубеждением – то есть если умышленно искать подтверждение существования сверхъестественных сил, а не смотреть на происшедшее беспристрастно. Существует даже специальный технический термин для такого образа мышления: телеология – выдвижение своей гипотезы и последующие попытки найти ей подтверждение, вместо того чтобы делать выводы, отталкиваясь от имеющихся свидетельств и фактов. Макс похоронил свой врачебный скептицизм и в дальнейшем контактировал только с той частью своей души, которая жаждала верить в чудеса. Он начал задаваться вопросами о том, какие механизмы могут быть задействованы, когда сознание отключается, но в то же время что-то иное на миг подает голос, звучащий в голове у человека и преодолевающий огромные расстояния – через океаны, неприступные горы и бескрайние пустыни. «И можно ли в принципе, – спрашивал себя Макс, – как-то использовать эту силу, как-то обуздать и развить ее?» Нет. Разумеется, нет. Но при желании можно поспорить о том, что это возможно.

А что, если бы удалось понять, что происходит при помутнении рассудка, если бы удалось изучить этот механизм и воспроизвести его у наших солдат без нанесения им травмы и без стресса? Тогда на территории Рейха можно было бы отказаться от радиоприемников, заменив их надежной и мгновенно действующей связью.

Макс сам смеялся, когда писал все это, но, с другой стороны, он получал удовольствие, и постепенно работа захватила его. Он находился в состоянии, которое испытывал иногда на теннисном корте, когда ему удавалось хорошо сыграть, – казалось, что на самом деле он не играет, а лишь является воплощением какой-то внешней силы, которая желает, чтобы мячик ловко перелетал через сетку. Работа продвигалась легко, идеи следовали одна за другой, и Макс только слегка корректировал их общее направление. Это больше походило на то, будто он читает статью, а не пишет ее.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении