Марк Лахлан.

Оборотень. Новая жизнь



скачать книгу бесплатно

– Форад! – вдруг воскликнул сумасшедший, указывая на профессора пальцем в каком-то футе от глазка. – Форад!

У Кроу перехватило дыхание: этот человек назвал его монстром. Но откуда Дэвид Ариндон знает древнескандинавский язык?

Кроу не нашел, что сказать, и поэтому продолжал пялиться на Ариндона. А к тому, похоже, вернулся здравый рассудок. Ариндон снова сел на пол.

– Не от меня, – вполне вразумительно сказал он по-английски. – Я не буду.

– Возможно, мне следует… – начал доктор, жестом показывая, что хочет закрыть створку окошка.

Кроу уже собирался отодвинуться от двери, но в этот момент Ариндон замертво рухнул в глубокий обморок, глухо ударившись о мягкий пол.

Профессор пригласил доктора заглянуть внутрь, что тот и сделал.

– Хм, – задумчиво произнес он. – С ним это в первый раз, хотя чего-то такого я все-таки ожидал. Впрочем, сейчас похоже на то, что пациент продолжает дышать. Он не задыхается. Я склоняюсь к тому, чтобы минут десять понаблюдать за ним, – знаете, эта публика может притворяться. Если мы зайдем прямо сейчас, это может подействовать на Ариндона возбуждающе.

– Да вы его просто боитесь, – вставил Бриггс, с которым такое уже случалось.

– Я беспокоюсь о безопасности его самого и своего персонала. – Доктор на секунду задумался. – Хотя это почти то же самое, что сказать: «Да, я его боюсь». Послушайте, минут пятнадцать мы за ним все же понаблюдаем, поэтому предлагаю сначала пойти наверх и немного расслабиться. Как насчет легкого ленча?

– Вы поняли что-нибудь из того, что сказал Ариндон? – спросил Балби у профессора.

– Ничего, – покачал головой Кроу.

В каком-то смысле он говорил правду. Услышать, как Дэвид Ариндон заговорил на языке его праотцов, было для него так же неожиданно, как если бы кот попросил его не закрывать окно, потому что собирается вернуться поздно. С другой стороны, Ариндон ведь сказал не что попало, а именно слово «монстр». Кроу был слегка шокирован, но все еще пытался найти этому рациональное объяснение, пусть даже странное. Но беда в том, что объяснения вообще не было. Без детального допроса Ариндона ему никак не приблизиться к раскрытию истины, и поговорить с ним нужно было на древнем языке, чтобы понять, как много – или как мало – он из этого поймет.

На лестнице состоялась короткая дискуссия о плане наступления на Ариндона. Было решено, что допрос проведет доктор, а Кроу и полицейские будут присутствовать там просто в качестве наблюдателей.

– А еще мы можем залезть на него и топтаться до тех пор, пока он не скажет то, что мы хотим от него услышать, – добавил Бриггс.

– Разве это законно? – поинтересовался доктор.

Бриггс в ответ пожал плечами.

– Это же преступник, – ответил он с таким видом, как будто данное обстоятельство снимало все вопросы.

Кроу снова погрузился в себя. Он чувствовал прикосновение прошлого, являвшегося к нему лишь урывками, но при этом прекрасно помнил, что юродивые и провидцы узнавали его и раньше, предсказывая его перерождение.

В Кроу просыпался волк. Жизнь, которую предстояло ему вести, нагоняла на него тоску. Даже в Лондоне во время бомбардировок было веселее: там Кроу был среди людей, прикасался к их жизням и чувствовал их ответные прикосновения. Уже это должно было подсказать ему, что пришла пора двигаться дальше.

Они вернулись в кабинет доктора, отделанный темно-коричневым деревом, и стали пить чай, который подавал нервного вида служитель.

– Дюнкерк, – пояснил доктор, когда мужчина удалился. – Он долгое время пробыл в воде.

– И этого оказалось достаточно, чтобы у него поехала крыша? – удивился Бриггс.

– Он пробыл в воде очень долго.

– Так почему же он не попытался выбраться на берег?

– Это довольно затруднительно, если ваша лодка тонет в десяти милях от этого самого берега, – пояснил доктор, допивая чай и глядя на наручные часы. – Десять минут прошло. Не пора ли нам проведать нашего плати-ци-ента?

Они снова спустились по лестнице в бетонированный коридор с металлическими дверями.

– Ставлю шестипенсовик, что Ариндон чудесным образом оклемался, – заявил Бриггс, доставая из кармана монету.

– Принимаю пари, – откликнулся доктор. – Не думаю, чтобы человек в здравом уме стал уродовать себя подобным образом.

– Но тогда ему, по крайней мере, было бы легче в следующий раз стукнуть какую-нибудь старушку по голове, чтобы завладеть ее кошельком.

Доктор страдальчески поднял брови – ну вот, опять двадцать пять – и отодвинул заслонку. И в этот момент – бац! – Ариндон изнутри стукнул его по носу, так что бедняга психиатр отлетел к противоположной стене с громким воплем: «О господи!»

Но нет, нет, все было не так. Потому что кулака Кроу не видел. Выходит, доктор был отброшен какой-то невидимой силой.

Бриггс ринулся к окошку и заглянул внутрь камеры. Было очевидно, что он тоже заблуждался. Полицейский уперся в дверь ладонью и смотрел в проем с расстояния вытянутой руки, как будто ожидал удара кулаком. Но тоже отлетел назад, закрывая глаза руками и завывая от боли. И снова все выглядело так, будто имел место удар, хотя Кроу точно знал, что констебля никто не бил.

Балби с Кроу переглянулись, после чего инспектор, как и положено, произвел вполне логичные для профессионального полицейского действия – наклонился к Бриггсу и поинтересовался, все ли с ним в порядке. Увидев собственными глазами, как два человека уже отлетели от этой двери, будто им в лицо плеснули кипятком, Балби явно не торопился повторять их печальный опыт.

Между тем Кроу тянуло к окошку в двери. Бриггс захлопнул створку, отлетев назад, поэтому профессор снова осторожно открыл ее и заглянул внутрь.

Ариндон сидел посреди камеры на полу, скрестив ноги по-турецки, и улыбался ему. Нужно сказать, что улыбка эта была едва ли не самой широкой из всех, что Кроу видел за свою жизнь. За десять минут, пока они распивали чаи, мистер Ариндон, тиран собственной жены, спекулянт на черном рынке и записной остряк за стойкой бара, умудрился преодолеть воздействие седативных препаратов и сжевать свои губы вместе со значительной частью щек. На месте разрыва лицевых артерий образовались два фонтанчика крови, напоминавшие маленькие потоки лавы на склоне вулкана.

А что не успели уничтожить его зубы, сделали грязные ногти. Кожа на лице Ариндона полностью отсутствовала, за исключением нескольких небольших розовых лоскутков. Как-то, будучи в Италии, Кроу стал свидетелем того, как одна женщина в сердцах вывалила на голову мужчины миску спагетти болоньезе. Сейчас картина была примерно такой же.

Нормального человека немедленно стошнило бы уже от одного этого зрелища. Но Кроу, чувства которого были обострены до предела, приходилось бороться с собой не только потому, что он видел сырое мясо. Он слышал запах крови – соленый, железистый, с оригинальной глубокой ноткой, как у ростбифа, – и даже чувствовал ее на вкус, потому что на губы ему попадали мельчайшие невидимые капельки из жутковатых фонтанчиков, бивших из щек Ариндона.

Кроу сглотнул образовавшуюся во рту слюну и усилием воли постарался перестроить свои мысли на человеческий лад. Вероятно, перерождение было ближе, чем он думал.

Но у профессора были свои методы защиты. Существовала масса способов противостоять этому искушению, много вариантов, которые можно было бы предпочесть, чтобы не отвечать на этот странный голос, на этот вой, который сейчас звучал у него внутри, – эхо от эха того, кем он когда-то был и кем больше не хотел становиться. Он должен был что-то сказать, что-то человеческое. Ну разумеется – проявить заботу о пациенте.

– Вставайте, доктор, требуется ваша помощь, – произнес Кроу.

Психиатр, бледный, потный, натужно сглотнул и кивнул профессору, опираясь рукой о стену. К нему вернулась его профессиональная уравновешенность.

– Приготовьте шприц с успокаивающим, – сказал доктор одному из своих помощников, – и будьте готовы к потасовке.

Он открыл дверь и вместе с санитарами вошел внутрь. Резкий запах крови пробудил в Кроу прежний голод; это было словно притягательный аромат поджаривающегося на противне бекона. Его чувства раскалились докрасна; профессор мучительно искал слова, которые связали бы его с миром смертных. Мысленно Кроу уже несся куда-то в темноте, но его тело двигалось в совсем ином ритме: это была не однообразная полька человеческого бега, а чеканный топот четырех лап, звучавший как африканские барабаны или какой-то безумный джаз. Профессор чувствовал запахи летней ночи, слышал какие-то странные крики – это были не просто звуки, они уносились в такие регистры, где их не воспринимало ни одно человеческое ухо.

«Все хорошо, – сказал себе Кроу, – ты не позволишь этому проскользнуть». Но его взгляд неумолимо возвращался в комнату, где медик пытался остановить кровотечение и громко требовал принести ему ватные тампоны.

Кроу казалось, будто он слышит этот голос из-под воды, а время течет не так, как ему положено течь. «Верни себе человеческий облик, Эндамон, – говорил он себе, – вспомни дни на реке, лодку, бренчание банджо, смех девушек, когда все это ничего не значило, когда мясо было просто вкусной едой, когда правильная часть твоего “я” выходила на передний план». Мысли Кроу рассыпались; в нем поднимал голову зверь – точнее, тонул человек, несмотря на то что его человеческая натура искала, за что бы уцепиться, для того чтобы выползти из топкого болота чувств, засасывавших его все глубже.

В памяти Кроу всплыла фраза из кинофильма: «Упрямая плоть зверя неизменно возвращается».

Кто это сказал? Чарльз Лоутон в «Острове потерянных душ». Чарльз Лоутон – вот кто ему нужен. Холодный, высокомерный, невозмутимый, непоколебимый англичанин с киноэкрана; он может спокойно смотреть на ужасы и лишь пожимать плечами. Мимо Кроу проталкивались какие-то люди; некоторые тут же выбывали из строя, потому что их безудержно тошнило. Балби был внутри камеры; он шел, стараясь не упасть на скользкой от рвоты мягкой обивке пола.

– Боже мой, он прогрыз себе щеку насквозь! – сказал кто-то рядом с Кроу.

Позади послышался тихий звук. Обернувшись, Кроу увидел скорчившуюся на полу фигуру: Бриггс всхлипывал, закрыв глаза руками.

– Похоже, старина, вы проиграли шесть пенсов, – заметил ему Кроу.

Он вернулся.

9
Административная ошибка

В записке, полученной Максом от Хауссмана, ответ на его запросы был дан по существу:

«Эксперименты будут проводиться в доступных условиях. Мы разыскали бабушку мальчика в главном концентрационном лагере Заксенхаузен и уже послали за ней. Предварительные результаты исследований должны быть представлены через месяц».

«Замечательно, – подумал Макс. – Я хотел спасти ребенка, а вместо этого мне придется убивать его на глазах у бабушки. Ни хрена себе! Кошмар».

Но это было еще не все. В постскриптуме напечатанной на машинке записки Хауссман от руки дописал:

«Анестезия нужна немецким войскам, врагам Рейха она не положена! Подумаю, что можно сделать насчет энцефалографа».

Мозг Макса, казалось, был парализован. Он просто не знал, что делать. Целыми днями доктор учил мальчика немецкому. Михал схватывал все на лету – как обычно и бывает с людьми, для которых возможность общения является вопросом жизни и смерти.

В оставшееся время Макс разрабатывал разнообразные дикие теории, как получить «эффект экстрасенсорного восприятия», – причем ни одна из них не предполагала, что кого-то нужно резать. «Возможно, я ошибся в своих выводах», – напечатал он. Собака передала Герти видение собственной смерти не в результате травмы головного мозга, а из-за сильного стресса. Другие формы религиозного и экстрасенсорного опыта также обусловлены стрессом – они были спровоцированы ритуалами, которые сопровождаются сильной болью, приемом наркотиков или голоданием. Да, причина этого – стресс! Он в этом уверен, и поэтому ему не придется никого резать на куски.

Михал сидел на операционном кресле, которое стояло в полуметре от рабочего стола, и едва ли не нависал над плечом Макса. Дверь они держали закрытой: от этого в каморке было душно, не хватало воздуха. Зато их никто не видел. И, что не менее важно, Макс тоже ничего не видел. Ни он, ни Герти не желали видеть ребяческой жестокости, с которой эсэсовцы и капо – их доверенные лица из числа заключенных – обращались с местными работниками. Поэтому Фоллеры старались как можно меньше светиться. Макс все-таки увидел несколько фокусов СС – какие-то извращенные, деформированные школьные шалости, доведенные до гротеска и превратившиеся в изощренные нападения на достоинство людей, на их здоровье и даже – причем очень часто – на саму жизнь. Максу все это внушало отвращение. К счастью, внизу их башни были прорублены отдельные двери и Герти могла спокойно входить и выходить, минуя главный зал. Днем она играла в теннис с женами других офицеров или читала у себя в комнате.

Тем не менее Фоллеры все же не были полностью ограждены от жестокости СС.

Как-то в конце октября Макс сидел у себя в лаборатории. У него не было учебников, которые могли бы помочь Михалу в изучении немецкого, и поэтому доктор пользовался примерами из жизни.

– Меня зовут Макс. Я из Берлина. Тебя зовут Михал. Ты из?..

О господи, откуда же этот мальчишка? Цыган не относится по-настоящему ни к одной нации. Поэтому Макс и хотел научить его немецкому: чтобы мальчик понимал, когда о нем говорят. Это могло дать ему дополнительные шансы на выживание.

– Я – немец. Ты – цыган, – продолжал Макс.

Михал смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

– Ты – цыган. Ром.

Мальчик энергично замотал головой:

– Нет, не ром.

Ага, он все-таки понял, что ему сказали. Видимо, Михал принадлежал к другой этнической ветви западных цыган – синти.

– Цыган. Синти. Ты, – снова попробовал Макс.

Но мальчик опять замотал головой:

– Нет, не цыган. Цыгане – дерьмо.

Макс был слегка шокирован решимостью, с которой тот ему возразил.

– Ты – в фургоне.

На листе бумаги он нарисовал конную повозку. Мальчика забрали как раз из нее. Но Михал снова яростно замотал головой, а потом взял у Макса ручку и что-то написал по-польски. Он протянул листок Максу, постучал пальцем по надписи и заглянул ему в глаза. Смысл послания был очевиден: прочти это.

– Подожди здесь, – сказал Макс.

Если Михал не цыган, это автоматически снимает одно из препятствий к тому, чтобы вытащить его из лагеря.

Макс вышел из лаборатории и в лихорадочном нетерпении зашагал по первому же коридору. Там один из свидетелей Иеговы чинил электропроводку.

– Polska? – спросил у него Макс.

– Я немец, – ответил тот.

Макс заглянул ему в глаза, ожидая увидеть ненависть. Но лицо мужчины было добрым, почти радостным. Макс от удивления вздрогнул, и ему стало стыдно. Как удавалось этому человеку сохранять свои убеждения в столь ужасающей обстановке? Макс многое бы отдал за то, чтобы хоть одним глазком заглянуть в эту веру – настоящий якорь, с помощью которого можно удержаться в хаосе жизни. Для него, Макса, таким якорем станет Михал, его здоровье и возможность выжить.

– Вы знаете здесь кого-нибудь из поляков? – спросил Макс.

В ответ свидетель Иеговы лишь мягко улыбнулся.

– Да благословит вас Господь, – тихо сказал он.

– Я спросил, знаете ли вы кого-то из поляков. Я пытаюсь спасти жизнь одному мальчику. Так вы знаете поляков, черт побери?

– Остановитесь, обернитесь вспять, – сказал свидетель Иеговы, – и объявят вас праведным во имя Господа нашего Иисуса Христа и святого Духа.

– Ох, я вас умоляю! – Макс хотел пройти мимо него, но заключенный неожиданно загородил ему путь.

– Иегова простил Давида. Простил Манассию. Он может простить и вас.

– Прочь с дороги! – раздраженно сказал Макс, но заключенный не двинулся с места.

– «Ибо угодно Богу нашему, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины»[14]14
  Первое послание к Тимофею, стих 2:3–4.


[Закрыть]
, – смиренно сказал свидетель Иеговы.

– Я сейчас пытаюсь спасти жизнь ребенку и приказываю вам убраться с моей дороги к чертовой матери!

– Мы должны подчиняться приказам Властителя нашего, а не смертных людей.

– Прочь с дороги!

Долгие недели жизни в Вевельсбурге с ее хитростями, постоянной игрой в прятки, бесконечным ремонтом, который грохотал в голове днем и ночью, переживаниями за Михала и тревогой за Герти – все накопившееся вдруг взорвалось в Максе, и он толкнул этого сморщенного оборванного человека так, что тот полетел на пол.

– Потихоньку осваиваетесь, Фоллер? – Это был фон Кнобельсдорф, который незаметно приблизился сзади.

– Да я…

– Неплохое шоу. Возможно, из вас все-таки выйдет человек СС. Может быть, вы не такой уж и мягкотелый, как о вас говорят. Хотите прикончить этого ублюдка или мне сделать это самому? – Фон Кнобельсдорф расстегнул кобуру.

– Он электрик. А электрики нам нужны.

– Жаль, – разочарованно протянул фон Кнобельсдорф. – Утро для меня выдалось мерзким. Кстати, вернувшись в лабораторию, вы найдете там подарок, который я вам обещал. Позаботьтесь о нем. Я буду к вам наведываться. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер.

Макс вышел во внутренний двор. Брезентовые загородки уже убрали, и теперь стало видно, что двор этот имеет неправильную усеченную форму – с одной стороны он ?же, чем с другой. Леса на крыше здания отбрасывали причудливую тень на камни мостовой. Макс даже подумал, что выглядит это так, будто весь пол изрыт глубокими черными ямами. Он быстро нашел капо, и тот привел ему рабочего, который говорил по-польски.

Человек этот – к счастью, политический заключенный, а не фанатичный проповедник, – прочел записку с отсутствующим выражением лица.

«Меня зовут Михал Вейта. Я не цыган, я поляк из-под Познани. Моя семья принадлежит к среднему классу и зарегистрирована во всех необходимых инстанциях. У нас был фургон, который раньше использовался как домик для игр. Когда пришли немцы, мы сели в него и поехали к чешской границе, но нас взяли в плен части регулярной армии. У нас отобрали все, что было. Я не гомосексуалист. И не коммунист. Меня нужно отпустить. Пожалуйста! Вы можете получить подтверждение того, кто я, у польских властей».

Макс не верил своим ушам. Этот мальчишка попал в Вевельсбург в результате чьей-то нелепой ошибки. Облегчение накатило на него холодной волной. Первым делом нужно вернуться в лабораторию и позвонить по телефону. Необходимо поговорить с начальником концентрационного лагеря Хаасом; следует убедить его в том, что они содержат у себя этого парня незаконно – даже по их собственным извращенным критериям.

Макс открыл дверь в коридор, где недавно встретился с электриком. Того уже не было. Там вообще было пусто, чувствовался лишь горьковатый запах пороха да виднелось кровавое пятно на стене в метре от пола. Макс судорожно сглотнул. Примерно на этой высоте находится голова стоящего на коленях человека. Он попытался защитить заключенного, сказал, что это электрик, но фон Кнобельсдорф с его педантичным вниманием к мельчайшим деталям, видимо, решил все проверить. В голове у Макса мелькнула тревожная мысль: «Михал!» Мальчик до сих пор оставался в лаборатории. Интересно, что именно прислал фон Кнобельсдорф? Что бы это ни было, Макс сомневался, что будет рад это увидеть.

10
Сюрприз от мистера Кроу

Пока забинтованного Ариндона грузили в карету скорой помощи, Кроу курил под кедром. Запах крови до сих пор дразнил его ноздри, а тонкий туман из мельчайших красных частичек, осевший на губах профессора, продолжал ублажать его рецепторы насыщенным, соблазнительным вкусом.

«Это уж слишком», – решил Кроу. Когда он чуял кровь, ему с громадным трудом удавалось сохранять человеческий облик. Сложно было предсказать, что произойдет в следующий раз. И все же Ариндон заговорил с Кроу на языке его праотцов. А это было связующим звеном с его потерянной женой, пусть даже и очень слабым.

Для Кроу важно было выйти из душного здания на свежий воздух, чтобы проветрить мозги и подумать. Не было никаких сомнений в том, что требует от него долг джентльмена: нужно немедленно уехать и как можно тщательнее себя изолировать. Внутри Кроу росло напряжение. Перед глазами стояло видение: прощающаяся с ним молодая женщина, вся в слезах, а в голове у него таилась соблазнительная мысль, что она может еще вернуться, потому что – он был в этом практически уверен – уже делала это прежде и может сделать снова.

Это была не та уверенность, которую обретаешь, изучая что-то, читая книги или даже видя подтверждение собственными глазами. Уверенность Кроу основывалась на столь зыбких вещах, как предчувствия, надежды и интуиция, – однако, тем не менее, это была уверенность. У него не было объяснений устойчивой привязанности к своей жене, но он не мог от этого освободиться, даже если бы захотел.

От кареты скорой помощи отделилась коренастая фигура Балби и направилась в сторону профессора.

– Как там Бриггс? – спросил Кроу.

– С ним все будет нормально. Я сказал ему, чтобы не раскисал, взял себя в руки. Чашка доброго чая – и он снова будет в строю.

Мужчины несколько минут помолчали. Кроу предложил Балби сигарету, и полицейский взял ее. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу и выдыхая табачный дым в прохладный осенний воздух. Ветерок доносил до них деревенские запахи – мокрых листьев и костров. Из-за низких темных туч было сумеречно.

– Это что-то новенькое, – наконец сказал Балби, кивая в сторону скорой помощи.

– Да, – согласился Кроу. – Каннибализм обычно ограничивается поеданием других, и это вполне понятно. Это единичный случай, инспектор, исключение.

В Англии еще не настала эпоха объяснений, откровений, исповедей и излияния души. Балби был до кончиков волос шокирован увиденным и поэтому сделал то, что подсказывало ему воспитание, – перевел разговор на другую тему.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении