Садовая – Сенная – Спасская

Мария Ворошилова

Садовая – Сенная – Спасская

© Мария Ворошилова, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Анна Головина, верстка, 2025

Исаакиевский собор

Январь 2018

«Ты знаешь что‑нибудь про Сашу?»

Мои шаги эхом разносятся по кафельному полу первого этажа. На подоконнике лежит забытый мешок со спортивной формой. Здесь всегда пахнет мелом и чем‑то жженым. Из кабинета физики, постепенно стихая и оставаясь позади, доносится монотонный голос учителя: «Акустические волны распространяются в жидких, твердых и газообразных средах за счет действия упругих сил, источником упругой волны является удар, взрыв или…».

С лестницы в другом конце коридора слышен смех. Я оборачиваюсь – и никого уже нет. Его обладатели, сбежавшие со скучного урока, скрылись в дверях столовой.

Улица встречает январским морозом и неуместно ярким солнцем. Шаг – по ступенькам крыльца, шаг – по новой плитке, шаг – по асфальту через глубокую и глухую арку. Дверь на воротах со скрипом выпускает меня в город, и я стремительно бросаюсь в улицы. Куда идти? Маршрут в голове выстраивается совершенно сумасшедший, нелогичный. Долго думать нельзя. Можно и нужно – идти, хоть куда‑то, за первый поворот, за первым встречным, за первой каменной стеной.

Тревожные мысли накатывают волнами, как звук, расходясь от удара. Набережная канала Грибоедова кажется еще более кривой и своевольной, чем обычно, и по замерзшему мосту я скольжу сначала наверх, а потом – вниз. Налево. Прямо. Спасский переулок кроется за бесцветным фасадом.

«С ней что‑то случилось?»

Хочется пробежать через весь переулок, зайти в каждую арку и позвонить во все квартиры всех подъездов. Хочется крикнуть Сашу. Замедляюсь на мгновение, вглядываюсь в немые обледенелые тротуары и грязно-желтые здания. Из створа улицы бьют по глазам отражения солнечных лучей в стеклах торгового центра. Между огненными пятнами вырисовываются яркая надпись «Детский мир» и серый параллелепипед вестибюля метро «Сенная площадь». С оживленной Садовой доносится шум машин и звон трамвая, спешка, гул суетливого центра города. Но здесь – тихо, и тишина обволакивает все тело морозным ужасом.

«Она после бала так и не пришла домой. Вы с Лизой последние ее видели».

Я отворачиваюсь. Дышать тяжело, двигаться – тоже, будто я медленно погружаюсь в ледяную воду. Тупо смотрю в чугунную решетку набережной. Чувствую, как молчание переулка стекает мурашками по коже.

«Сонь, ну, о чем говорили? Про Сашу, что ли?»

«Она же убегала уже, ты ее знаешь, вернется…»

«Помните эти ужасы про ее родню, про деда-зэка? Мне от нее всегда жутковато было!»

«Да ну, мало ли, что там с дедом. Сама‑то она нормальная!»

«Нормальная?»

И смех, шепот, шелест записок на тетрадных листочках, слухи, сплетни, сочувственно-строгий голос завуча Зои Сергеевны.

«Куда она могла пойти? Может, у нее было какое‑то место, или… Мечта? Может, были какие‑то друзья странные? Соня, если ты что‑то знаешь…».

Я резко оборачиваюсь и иду обратно, в переулок Гривцова, нервно, быстро, отчаянно. Губы немеют, каждый шаг дается с трудом, но неведомая сила, будто течение или порыв ветра, несет меня прямо, через мост, мимо таблички с высотой воды во время наводнения, мимо школы, мимо курилки и – к Мойке.

О чем она мечтала? Куда могла пойти? Я пытаюсь ухватиться за призрачные воспоминания о ней, четкие в деталях и утраченные в целости.

Это было в прошлом мае. После уроков я сидела на скамейке в школьном дворе, смотрела, как мальчишки гоняют мяч, и ждала Сашу. К концу подходил один из первых теплых дней в году. Спортивная площадка была залита солнцем, ярким, прямо как сейчас, но приветливым, каким‑то даже по-весеннему наивным, без этой злой январской насмешки.

На экране телефона высветилось слово «Папа». Он давно мне не звонил, с самого своего отъезда. Я взяла трубку. Разговор не клеился: он задавал рядовые вопросы, я давала неинтересные и короткие ответы. Да, школа нравится. Да, с кем‑то подружилась. Да, наверное, надо целиться на поступление в СПбГУ. Нет, Рита не пишет, и Даша, и Даня. Да, буду звонить иногда, хорошо, пока. Вот и все. Телефон отправился в сумку. Одна из команд, судя по всему, забила гол своим соперникам, и теперь из разных уголков импровизированной трибуны послышались аплодисменты. Саша, приближаясь ко мне, их поддержала.

–Молодцы такие, видела?

Она уже стояла рядом со мной, широко улыбаясь. Я совсем потеряла ход «матча» из-за звонка, но кивнула и попыталась ответить той же улыбкой.

–Что, опять сибирская тоска? И на полчаса тебя одну не оставить.

Саша наигранно покачала головой. Голос у нее был твердый, говорила она четко и уверенно, и иногда, когда мы были вдвоем, мне даже казалось, что она так издевается над моей картавостью.

–Папа звонил. Скучает.

Саша удивленно нахмурилась. Она подошла совсем близко и своей тенью закрыла меня от слепящего солнца.

–А почти год до этого не скучал?

Я молчала. С ней на эту тему разговор короткий. Можно было только повторить то, что я уже тысячу раз говорила разными словами и действиями:

–Да без разницы. Я просто хочу домой.

Саша вздохнула и немного отвернулась. Ветер растрепал ее волосы, и на солнце особенно хорошо стало видно, что некоторые пряди отливают синим цветом.

Она знала, что слово «домой» означает совсем не мою квартиру, не мою комнату, и вообще не какое‑либо пространство в рамках этого города. После паузы Саша снова заговорила:

–Знаешь, куда я хожу, когда чего‑то хочу?

–В курилку?

Она усмехнулась и покачала головой.

–Нет. К Исаакию. – Она махнула рукой в сторону, показывая направление. – Пойдем, покажу?

–Я его уже видела. Большой, страшный, доверия не внушает.

–Это ты его без меня видела. Это не то.

Я пожала плечами. Спорить с ней всегда было бесполезно, и я не стала. Мы пошли к Исаакию.

И сейчас я тоже иду к нему – без нее.

Льдины на гладкой поверхности Мойки медленно и мерно движутся по течению – взгляд цепляется за них, и это тормозит меня в общем безмолвном потоке отчаянного побега. В кармане звенят старые ненужные ключи.

Навстречу бегут смеющиеся подростки, один из них случайно меня толкает – совсем немного, задев за плечо. Я хватаюсь за решетку набережной, чтобы не упасть, возвращаюсь в устойчивое положение и бегу дальше. Мариинский дворец, парковка, памятник, снова улыбающиеся лица, какие‑то не те автобусы – будто бы заблудившиеся, замерзшие лужи, и – солнце, солнце, солнце…

–Смотри, вот здесь, – Саша показывала на пандусы возле помпезного фасада Законодательного собрания. – Здесь я в детстве на роликах каталась. Мы с дедом ходили. А вот там, – она махнула рукой на памятник, – Николай Первый. Про восстание декабристов знаешь? Вот здесь недалеко было, на Сенатской площади. Он подавил. О, а еще про него такая история есть: у нас, на Сенной, были холерные бунты, ну, как сейчас митинги бывают, только пожестче. Он самолично подавлял. А у памятника только две точки опоры – это большая редкость…

Саша любила уходить в петербургские подробности. То есть, любит. Я бегу через Синий мост – самый широкий, весь заставленный автомобилями и облепленный туристами с фотоаппаратами. Николай Первый выглядит поникшим в своей побитой бронзе. Исаакиевский собор особняком стоит в отдалении, обжигая взгляд сиянием купола, и, кажется, может захлестнуть своим величием, если подойти ближе. Я подхожу.

–Так вот, Исаакий. Его сорок лет строили, и была такая легенда: как только леса снимут – царская власть падет. Знаешь, когда, говорят, леса окончательно сняли? За два месяца до революции! Но это какая‑то сомнительная история. Еще его немцы в войну специально не сносили, потому что купол был хорошим ориентиром. Только на ступенях и колоннах остались следы от снаряда. Там табличка есть, смотри.

Мраморный фасад вырастает передо мной, выстраиваясь в настоящее чудовище – или в божество: проклятие – или спасение. Я хватаюсь за ограду, которой он окружен, и не могу сдвинуться с места, будто меня наконец прибило к берегу. Мимо идут люди, люди, бесконечные люди, скользят взглядами по литым тяжелым дверям, по раненым колоннам, по местами стоптанным за почти два столетия ступеням.

–Когда я чего‑то очень сильно хочу, я прихожу сюда и обхожу его три раза, держа в голове желание. И я не знаю, почему, но это правда работает.

Саша, будто бы смущаясь от своей наивной привычки, неловко поправила волосы. Свободный рукав блузки скользнул к локтю, и краем глаза я заметила багровую полосу на бледной коже. Она тут же засмеялась, вернула рукав на место, протянула руку мне:

–Давай попробуем.

Я впервые видела ее такой. Наверное, если бы она не была мне так дорога, я бы просто рассмеялась ей в лицо. Она говорила все так же твердо, только интонация стала немного другой, будто она, увидев мою растерянность, хотела перевести все в шутку. Но это точно не было шуткой. Когда дело касалось города, тем более – городской мистики, чувство юмора у Саши пропадало.

Я вздохнула. Глупо, конечно, все это выглядело. Но поверить ей все равно почему‑то хотелось. Я несмело взяла ее за руку и стала формулировать желание.

–Хочу вернуться домой?

Я пыталась направить все усилия воображения на это желание, представить томских друзей, родную квартиру, родителей, сидящих за одним столом. У меня не получалось. Саша наклонила голову набок и смотрела неодобрительно. В ее взгляде читалось сомнение: разве есть у тебя дом, в который ты можешь вернуться? Я отвела глаза.

–Хочу, чтобы Питер стал моим домом. – Я говорила тихо, почти шепотом. Саша кивнула. И мы пошли вокруг собора.

Какие у нее были странные друзья? Я, Соня, сибирская девочка, которая постоянно хочет уехать, и он, Санкт-Петербург, северный город, который постоянно хочет выгнать Соню куда подальше. Какая у нее была мечта? Помирить нас друг с другом, наверное. О других она никогда не рассказывала.

Я делаю шаг, потом еще один, и еще, сопротивляясь напору тяжелой мысли. «Хочу, чтобы Саша вернулась». Повторить много раз, на все три обхода вокруг.

А в ответ на каждый шаг будто слышится – «Не вернется, не вернется, не вернется».

Переулок Гривцова

Сентябрь 2016

«Этот город слишком давит», – так он сказал. Давит на сознание, застилает зрение своим пасмурным небом, заставляет снова и снова теряться на, казалось бы, уже знакомом маршруте. Давит на восприятие, затягивает в пучину тупого меланхоличного отчаяния, забирает остатки сил, которые ты так жалко пытаешься сохранить. Давит на связи, отделяет от друзей, оставшихся далеко-далеко, и разрушает семью. Этот город давит, давит, и вот-вот, кажется, раздавит, и это чувство давления длится долгие серые месяцы.

Сижу в коридоре на первом этаже школы. Мимо снуют задумчивые старшеклассники и суетливые учителя. В кабинет математики направляется молодая практикантка – студентка, которая должна провести у нас сколько‑то уроков. Детские голоса, смех, хлопанье дверей кабинетов, отдаленный звон тарелок из столовой, шарканье обуви по плиточному полу – все это смешивается в общий гул, и нельзя уже различить отдельные фразы или распознать расстояние до источника какого‑либо звука. Дверь кабинета математики закрывается и открывается передо мной. Слезы накатывают сами собой, и у меня опять не получается сдержать их.

– Соня! Все окей?

Из размытого вида стен и кабинетов выделяется фигура Саши, из белого шума – ее голос, обычно дерзкий, уверенный, но сейчас – будто бы виноватый, беззащитный.

В первые же дни учебы я стала свидетелем того, как она нарушала общественный порядок школьной рекреации странной песней под гитару:

Я родом из Советского Союза,Родом я из ЛенинградаЯ выучил всего один аккордДругого на фиг мне не надо!

Одноклассники одобрительно смеялись и подпевали, а Саше потом запретили приносить гитару в школу. Еще тогда стало понятно, что она – одна из главных дисциплинарных проблем нашей администрации.

Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, растерянно киваю и механически вытираю слезы. Чувствую, что рука у меня очень холодная, и поднять ее тяжело. Саша протягивает мне мою сумку. Наши взгляды пересекаются, и она тут же прячет глаза.

Я ушла с урока минут двадцать назад, когда почувствовала, что сейчас заплачу. Причина – та еще глупость: забытая тетрадь, строгость учительницы, двойка за отсутствие выполненной домашки. Такое со мной впервые, и никогда еще в этой школе мне не было так стыдно. Хотя повод забыть тетрадь у меня и был: сегодня утром папа улетел домой. Я знаю, что он не вернется обратно.

Родители никогда не ссорились, только молчали. Особенно после переезда сюда. Молчали с утра, собираясь на работу, молчали вечером, за ужином, молчали, когда ложились спать. С каждым днем молчание, казалось, становилось все более напряженным, натянутым, и вот оно наконец лопнуло.

–Да чего ты расклеилась? Ну дура она, эта Наташа, – Наташей называли учительницу математики, Наталью Александровну. – У меня тоже знаешь сколько таких двоек было? Потом исправишь.

Слезы снова подступают. Сумка падает на пол, я пытаюсь спрятать лицо в ладонях. Зачем Саша вообще взялась меня поддерживать?

–Да ты чего, Сонь… – Она садится передо мной на корточки и дотрагивается до моей руки. – Пойдем покурим, а? Ты куришь? Надо расслабиться.

Я отнимаю руку от лица и пытаюсь посмотреть на Сашу. Она выглядит, как очень плохая компания: короткие крашеные волосы растрепаны, глаза подведены, колготки порваны.

–Я… Не курю…

За этим «я не курю», на самом деле, кроется гораздо больше слов. Там еще есть «курение – это плохо», «мне противно от курящих школьников», «не хочу стать одной из них», «мы же только в девятом классе», «мне даже запах сигарет не нравится» и «отстань от меня, пожалуйста». Но все это, конечно, остается внутри.

–Тогда просто рядом постоишь. Или, может, пару затяжек сделаешь. Правда, это расслабит, поверь.

Пытаюсь придумать отговорку – не получается. Простое «нет» тоже никак не складывается из мысли в слово. Саша смотрит пристально, тянет меня за руку, помогает подняться, и сопротивление из жесткого и категоричного становится вялым и беспомощным. Голова кружится, и все, от учителей с учениками до чередующихся белых и серых плиток на полу, кажется ненастоящим. Мы идем к гардеробу.

На выходе из школы Саша с улыбкой отдает честь охраннику. Тот в ответ лишь удивленно поднимает брови. Я накидываю пальто на ходу, запутываясь в рукавах. Саша – набрасывает на плечи драную кожаную куртку, забирается в карман и, кажется, проверяет его содержимое.

Мы выходим за ворота, в переулок Гривцова, поворачиваем и заходим в соседний двор. С одной стороны – стена нашей школы, с другой – кирпичный брандмауэр, кусок которого случайный солнечный луч едва заметно окрашивает невзрачным золотом. В голубом обрывке неба между двумя крышами кружат две чайки, кричат друг на друга, и одна, кажется, пытается отобрать что‑то у другой. Мы обходим сломанный шлагбаум, пересекаемся с небольшой компанией из нашей же школы. Саша молча пожимает руку на вид нахальному рыжему парню – он, наверное, самый старший – и мы идем дальше. Наконец останавливаемся, она достает из кармана смятую пачку, из нее – две сигареты. Одну ловко зажимает зубами, другую протягивает мне. Я медлю.

–Не будешь? Ну, ладно. – Она хочет сунуть сигарету обратно, но я в последний момент ее принимаю.

–Только не смейся, я курить совсем не умею.

–Я тебе помогу.

Она забирает у меня сигарету, прикуривает ее ярко-синей зажигалкой, затягивается один раз и отдает мне. Затем так же зажигает свою, показывает, как ее нужно держать. Курит.

Я с сомнением озираюсь. На потрескавшейся стене замечаю значок с перечеркнутой сигаретой.

–Не переживай, – Саша выдыхает табачный дым. – Сюда все сотрудники РГО ходят на перекуры, да и учителя наши тоже иногда.

–Не хотелось бы встретить здесь учителя.

Я отвечаю тихо. Знать бы еще, что такое РГО. Затягиваюсь и пытаюсь не закашлять. Получается. Только вот глаза опять слезятся.

–У них другая сторона двора, мы обычно не пересекаемся. Хотя… Я как‑то встретила здесь Шарову, так она меня распекала минут десять: мол, учишься в гимназии, – на слове «гимназия» Саша делает демонстративное движение рукой. – С такой историей, носишь имя ее основателя, да и с именем героя Гривцова совпадаешь, а в итоге – такая разгильдяйка! Ужас. А потом знаешь, что было? Поворачивается она, чтобы уйти, и я вижу – сама за спиной сигарету прячет.