«Контракт на капитуляцию»

Мария Морн

«Контракт на капитуляцию»

Глава 1. Привкус пепла и парфюма.

Холодный весенний дождь яростно барабанил по стеклам нью-йоркской кофейни, размывая огни мегаполиса в унылые серые пятна. Эмма плотнее запахнула тяжелый кашемировый кардиган. Она отчаянно пыталась согреться, но холод шел изнутри. Ее пальцы дрожали, оставляя влажные следы на фарфоровой чашке с остывающим латте. Через два дня должна была состояться ее первая персональная выставка в престижной галерее Сохо. Это был шанс всей ее жизни, путевка в высшую лигу арт-мира. Но прямо сейчас главная картина, которая должна была стать венцом экспозиции, лежала в мастерской безнадежно испорченной. Случайное пятно растворителя уничтожило центральную фигуру полотна, превратив месяцы работы в хаос.

Внезапно тяжелая дубовая дверь кофейни распахнулась. В полупустой зал ворвался порыв леденящего ветра вперемешку с брызгами дождя. В проеме выросла высокая фигура. Мужчина в безупречном черном пальто небрежным, властным жестом стряхнул капли с дорогого зонта. Он окинул помещение быстрым, сканирующим взглядом и уверенно направился вглубь зала. К единственному свободному столику. К столику, за которым сидела Эмма.

Она подняла взгляд от чашки, и воздух мгновенно вылетел из ее легких. Сердце сделало бешеный кувырок и замерло где-то в горле.

Это был Марк Вейн.

Человек, чье имя гремело на обложках архитектурных журналов. Гений, перекроивший силуэт Манхэттена. И ее личный, самый тщательно скрываемый кошмар. Пять лет назад в Париже он разбил ее жизнь на мелкие осколки, исчезнув из арендованной мансарды без единого слова, записки или звонка. Оставив после себя лишь простыни с его запахом и зияющую пустоту в ее душе.

— Вы позволите? — его голос ударил по оголенным нервам.

Он стал еще глубже, бархатнее и сексуальнее, чем в ее самых потаенных воспоминаниях. Марк сел напротив, даже не взглянув на деревянную табличку «Зарезервировано», которую Эмма предусмотрительно оставила для подруги. Он небрежно бросил тяжелые ключи от спорткара на полированное дерево стола. Затем поднял свои пронзительные, стальные серые глаза и в упор посмотрел на нее.

— Эмма? Какая неожиданная встреча, — уголки его губ тронула едва заметная, хищная усмешка. Он лениво окинул взглядом ее растрепавшиеся от сырости каштановые кудри, задержался на приоткрытых губах и спустился к судорожно вздымающейся груди. — А я был уверен, что ты давно покинула этот город.

— Я не обязана отчитываться перед тобой, Марк, — слова давались с огромным трудом. Горло пересохло. Ей стоило огромных усилий не сорваться на крик и не выплеснуть остатки кофе в это красивое, заносчивое лицо.

— Неужели? — Марк резко наклонился вперед через узкий столик, мгновенно сокращая расстояние между ними до опасного минимума.

В воздухе между ними затрещало осязаемое электрическое напряжение. Шум кофейни, звон посуды, гул проезжающих за окном машин — все это мгновенно растворилось. Существовал только он. Его горячее дыхание, шлейф дорогого кожаного парфюма с нотками табака и этот знакомый, гипнотизирующий взгляд, от которого по телу волнами разливался опасный жар. Пять лет разлуки испарились за долю секунды, обнажая старые шрамы.

— Ошибаешься, милая, — тихо, почти интимно произнес Марк. В его глазах блеснул темный, обещающий огонек, от которого у Эммы сладко потянуло внизу живота. — После всего, что мы сотворили друг с другом в Париже... мы связаны намертво. И на этот раз я не позволю тебе сбежать.

Марк протянул руку и накрыл ее дрожащие пальцы своей широкой, горячей ладонью, властно прижимая их к столу. Эмму пробило мощным разрядом тока. Она хотела вырвать руку, но осталась сидеть на месте, не в силах разорвать этот порочный круг.

Глава 2. В золотой клетке памяти

Дождь за окном спорткара превратился в сплошную водяную стену, когда Марк резко повернул руль, сворачивая с автострады на частную дорогу. Эмма до боли сжала пальцами кожаный край пассажирского сиденья. Она до сих пор не понимала, как поддалась секундной слабости и позволила увезти себя из кофейни. Марк предложил ей сделку, от которой зависела ее карьера: в его загородном поместье хранилась редчайшая, нетронутая серия красок, созданная по старинному французскому рецепту. Только с их помощью Эмма могла за одну ночь перекрыть испорченный растворителем холст и спасти выставку. Но цена этой помощи пугала её до дрожи.

Низкий рокот мотора стих, когда машина замерла перед массивным трехэтажным особняком из темного камня, скрытым среди вековых сосен Лонг-Айленда. Дом выглядел величественным, мрачным и абсолютно изолированным от внешнего мира.

— Приехали, — коротко бросил Марк.

Он вышел первым и, обойдя машину, резко распахнул перед ней дверцу. В руке он держал огромный черный зонт, но порыв ветра все равно швырнул брызги Эмме в лицо. Марк перехватил ее за талию, прижимая к своему жесткому телу, чтобы защитить от непогоды, и этот короткий контакт отозвался внизу живота Эммы знакомой, мучительной судорогой. Его ладонь сквозь тонкую ткань кардигана казалась обжигающе горячей.

Они вошли в просторный холл, где глухо потрескивал камин, отбрасывая длинные янтарные тени на мраморный пол. Марк небрежно сбросил пальто, оставшись в черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Его серебряные глаза хищно сузились, когда он обернулся к Эмме.

— Добро пожаловать в мое логово, птичка, — в его голосе сквозила опасная ирония. — Располагайся. Нам предстоит долгая ночь.

— Хватит пафоса, Марк, — Эмма попыталась взять себя в руки, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди от давящей, интимной атмосферы этого места. — Где пигменты? Я хочу забрать их, вернуться в мастерскую и забыть этот день.

Марк медленно, по-кошачьи двинулся на нее, заставив Эмму отступать, пока ее спина не уперлась в холодную стену возле камина. Он заблокировал ее, уперевшись руками в стену по обе стороны от ее головы. Расстояние между их губами сократилось до нескольких сантиметров. Эмма чувствовала жар, исходящий от него, и знакомый шлейф табака и дорогой кожи.

— Никуда ты не поедешь, — прошептал он, и его взгляд опустился к ее подрагивающим губам. — Ты будешь работать здесь. В моей студии. Под моим присмотром.

— Почему ты это делаешь? — Эмма набралась смелости и посмотрела прямо в его стальные глаза. — Зачем этот спектакль спустя пять лет? Ты бросил меня в Париже без объяснений! Ты растоптал все, что между нами было!

Лицо Марка мгновенно ожесточилось, превратившись в холодную скульптурную маску. Его пальцы резко, но аккуратно перехватили ее подбородок, заставляя закинуть голову.

— Бросил? — его голос упал до опасного, леденящего шепота. — Ты действительно думала, что наша встреча в Париже была случайностью, Эмма? Что я просто влюбился в милую студентку Академии художеств?

Эмма затаила дыхание. Мир вокруг нее начал стремительно рушиться.

— Твой отец, — сквозь зубы процедил Марк, и в его глазах вспыхнула застарелая, выжженная ярость, — пять лет назад уничтожил строительную компанию моего деда. Он пустил мою семью по миру ради своего очередного контракта. Мой дед не выдержал и застрелился.

Эмма покачнулась, если бы не хватка Марка, она бы упала.

— Нет... это ложь... — выдохнула она.

— Это правда, — Марк наклонился еще ближе, так что его дыхание опалило ее кожу. — Я приехал в Париж с одной целью — уничтожить твоего отца через тебя. Влюбить тебя в себя, подчинить, а потом сломать тебе жизнь, чтобы он почувствовал мою боль. Мое исчезновение было идеальным финалом этой мести.

— Ты... чудовище, — из глаз Эммы брызнули слезы обиды и шока, но Марк не позволил ей отвернуться.

— Возможно, — его взгляд потемнел, наполнившись дикой, первобытной страстью, которая годами копилась под замком. — Но вот в чем загвоздка, милая. План сработал идеально. Кроме одной детали. Я так и не смог выжечь тебя из своего сердца. И сейчас, когда ты в моем доме, я возьму реванш.

Прежде чем Эмма успела вымолвить хоть слово, Марк резко впился в ее губы жестким, требовательным и невероятно страстным поцелуем, сметая все ее попытки к сопротивлению.

Глава 3. Вкус предательства и контракт на подчинение

Дикая, первобытная ярость обожгла Эмму изнутри, вытесняя шок. Вкус его поцелуя — горький, властный, пропитанный ароматом дождя и дорогого табака — больше не пьянил. Он ранил.