Сибирь 5: Тайна Даны Роуз

Мария Кочер

Сибирь 5: Тайна Даны Роуз

Глава 1.:

«Убежище».

Осень 2005‑го.

Я стояла на перроне, и пронизывающий ветер заставлял ёжиться – он пробирался под пальто, холодил пальцы, сжимавшие письмо. Но я почти не замечала холода. Всё моё внимание было приковано к потрёпанному листку, с загнутыми уголками, потому что я перечитывала его раз за разом, будто пыталась выжать из строк ещё хоть каплю смысла.

«Я вышла из дома, не оглядываясь. А через пару дней уехала из США в то единственное место, что было для меня важным… Прощай, Лени».

Каждое слово отдавалось внутри глухим эхом. «Единственное место» … Что оно значило? Где оно? Почему именно туда?

Слова расплывались перед глазами, но я упрямо возвращалась к ним. Бабушка. После стольких лет молчания – вот он, след. Не письмо даже, а обрывок, записка, брошенная наспех. Но в нём – ключ. В нём – направление. Я закрыла глаза, пытаясь представить её – бабушку – как она складывает это письмо, запечатывает конверт, решает, кому его отправить. Знала ли она, что это станет для меня маяком? Что я брошу всё и помчусь по следу, который может оказаться лишь миражом?

Вокзал раскинулся передо мной во всём своём величественном хаосе – громадное здание из тёмно‑серого камня с массивными арочными окнами и чугунными украшениями по карнизам. Над главным входом возвышалась башня с часами: их бронзовые стрелки застыли на без пяти двенадцать, а по бокам от циферблата примостились скульптурные фигуры – крылатые женщины с факелами, словно стражи времени. Перрон гудел, как растревоженный улей. По брусчатке с грохотом катились тележки носильщиков – деревянные, с медными накладками, нагруженные сундуками, корзинами и перевязанными верёвками тюками. Где‑то справа женщина в широкополой шляпе отчаянно махала платком, провожая уезжающего супруга; слева группа студентов с рюкзаками и стопками книг торопливо сверяла расписания на большом чугунном стенде. Воздух был пропитан смесью запахов: горячий пар от локомотивов, запах свежесваренного кофе из вокзального буфета, сладковатый аромат восковых полиролей для багажа и далёкий, едва уловимый запах угля и машинного масла. Над головой простирался гигантский дебаркадер – кованая арка с витражными вставками, сквозь которые пробивались косые лучи солнца. По металлическим балкам ползали рабочие в кожаных фартуках, проверяя крепления; их молотки выстукивали ритмичную мелодию на фоне общего гула. У дальнего края перрона стоял паровоз – чёрный, блестящий, с латунными деталями, из его трубы вырывались клубы белого пара, шипящие и растворяющиеся в прохладном воздухе. Рядом суетились проводники в форменных фуражках, сверяя списки пассажиров и постукивая по корпусам вагонов деревянными молоточками. В центре зала ожидания виднелись ряды деревянных скамеек с резными ножками; на одной из них дремал старик в потрёпанном пальто, на коленях у него лежала газета, а рядом стоял старомодный чемодан с медными уголками. У стен тянулись кассы с резными окошками – над каждой горел небольшой фонарь с номером, а перед ними вились очереди из путешественников с билетами и багажом. С потолка свисали массивные лампы – стеклянные шары с латунными основаниями, покачивавшиеся от сквозняка. Их свет смешивался с солнечными бликами, создавая причудливую игру теней на полированном каменном полу, где были выложены мозаичные узоры – звёзды, колёса, птицы в полёте. Где‑то вдали, за поворотом перрона, раздался пронзительный свисток паровоза, и сразу же поднялся новый виток суеты: люди ускорили шаг, чемоданы застучали по брусчатке, а в воздухе повисло ощущение неизбежного отправления. Но для меня всё это – шум, движение, блеск латуни и стекла – превратилось в размытый фон. Был только перрон, ледяной ветер, рвущий куртку, и письмо в моих руках – хрупкая ниточка, связывающая меня с прошлым. Я закрыла глаза, вдохнула морозный воздух, сквозь который пробивался один‑единственный вопрос: «Где ты?»

И вдруг – вспышка. Я поняла.

То «единственное место» … Оно не случайное. Это не просто точка на карте. Это место, куда она всегда возвращалась в мыслях. Не оглядывалась. Просто знала: если остановлюсь – потеряю нить.

И вдруг – резкий гудок.

Я вскинула голову. В дальнем конце перрона набирал ход поезд. Вагоны скользили мимо, окна мелькали, сливаясь в сплошную полосу.

Не раздумывая больше, я бросилась к поезду.

– Нет! – вырвалось у меня.

Не раздумывая, я бросилась вперёд, а в груди билась одна мысль: «Не упусти!» Поезд ускорялся. Я бежала, задыхаясь от холода и напряжения, пытаясь настигнуть последний вагон. Расстояние между нами таяло, но всё ещё было слишком велико.

Краем глаза я заметила Людвига. Он стоял у края вагона, протягивая руку.

– Хватайся!

Я метнулась к нему, вытянула руку – и в последний момент его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Резкий рывок – и я буквально влетела в открытую дверь вагона. Мы оба повалились на пол, тяжело дыша.

Поезд набирал ход. За окном расплывались огни вокзала.

– Мистер Людвиг, а вы здесь откуда?

Людвиг Хардтак—горун, представитель древней расы, близкой к Homo habilis. Его облик сочетает черты примата и зачатки человека: носит кепку и очки, курит (рядом с ним можно найти окурки).

Когда я познакомилась с Людвигом, меня поразила эта странная, почти невозможная смесь первобытной силы и человеческого достоинства. Он стоял чуть в стороне от остальных, в своей неизменной кепке и круглых очках – нелепая, на первый взгляд, деталь, но она придавала ему какой‑то свой, особенный облик. Я сразу заметила, что он не похож на тех приматов, которых можно встретить в дикой природе. Да, у него коренастая фигура, мощные руки, низкий лоб и выступающие надбровные дуги – всё это кричит о его происхождении. Но глаза… Глаза у него были человеческие. Живые, внимательные, будто в них тлел тихий огонь разума. Сначала я не знала, как к нему подступиться. Он не торопился заводить разговоры, не пытался понравиться – вообще не делал ничего, что я ожидала бы от существа его вида. Людвиг говорил редко, короткими фразами, будто взвешивал каждое слово. Но в этих скупых репликах чувствовалась твёрдость и ясность мысли. Я увидела в его комнате рисунки. Он, увидев, как я их изучаю, подошёл ко мне и заговорил, держа сигарету, в грубоватых пальцах. Я присмотрелась – и ахнула. Это был Леон среди гулов, которые его спасли. В его набросках читалась не просто черты, а характер: доброта, усталость, внутренняя сила. Я посмотрела на Людвига и вдруг осознала: перед мной не «дикий горун», а личность. Он видел и понимал мир – по‑своему, но не менее глубоко, чем многие люди. Он курит. Это странно, почти комично – огромный примат с сигаретой. Но когда я нашла окурки в его комнате удивилась, в этом жесте и было что‑то человеческое: привычка, ритуал, способ успокоиться. Я спросила его в тот день, зачем он это делает. Он пожал плечами и ответил:

«Леон курил. Это… тепло».

В бою он неустрашим. Я проставляла, как он бросается вперёд, когда «Коричневые тени» наступают. Его сила чудовищна, но он не слепо ревет и крушит – он думает. Оценивает ситуацию, прикрывает тех, кто слабее. Он много раз рисковал жизнью. Ни слова не говоря, просто протягивал руку, помогал и шел дальше. Но больше всего меня трогает его преданность. Он никогда не забывает, кто ему помог. Леон был для него – больше, чем друг. Это человек, который дал ему язык, имя, шанс стать кем‑то. И Людвиг платит за это верностью, которая не знает компромиссов. Иногда я ловлю себя на мысли, что смотрю на него и вижу не «другого», а… равного. Да, он не такой, как я. Его руки сильнее, его шаги тяжелее, его речь скупее. Но в его глазах – то же стремление понять, то же желание быть частью чего‑то большего. Ценит доверие и отвечает на него верностью.

Людвиг приподнялся и заговорил.

– Возвращаюсь домой. а что же ты Кейт Уокер? – в его голосе звучало удивление, но глаза были серьёзными.

Я не успев прийти в себя, пытаясь унять дрожь в руках. Письмо всё ещё было зажато в кулаке – влажное от пота, но целое.

– Я тоже возвращаюсь домой, вроде…

А потом я ощутила лёгкое шевеление в сумке. Распахнула сумку – и встретилась взглядом с двумя яркими сенсорами. Оскар свернулся там клубочком, его латунные иголки слегка подрагивали, отражая свет газовых фонарей.

– Ты всё‑таки увязался за мной, – прошептала я, невольно улыбнувшись.

Он приподнял головку, механизмы тихо зажужжали.

– Я готов, Кейт Уокер, – произнёс он своим ровным, чуть механическим голосом. – Куда бы ты ни пошла.

Впервые я увидела Оскара на заброшенной фабрике Форальберга, он показался мне просто ещё одним причудливым механизмом – латунным, скрипучим, с шестерёнками, поблёскивающими в полумраке. Он вежливо поздоровался, попросил помочь «сделать ему ноги» на заводском станке, и в тот момент я даже не представляла, насколько он станет для меня важен. Оскар – творение Ганса Форальберга, автоматический заводной робот‑проводник. На первый взгляд – всего лишь машина: монотонный голос, чёткие инструкции, зависимость от заводного ключа. Но чем дольше мы путешествовали вместе, тем яснее я понимала: в нём есть что‑то… человеческое. Он немного неуклюж, когда механизм ослабевает, но стоит его завести – двигается с почти грациозной точностью. Оскар – это вежливость, доведённая до абсолюта. Он никогда не грубит, даже когда я в сотый раз не могу найти нужный ключ. Он терпеливо объясняет, как активировать механизм, и всегда благодарит, если я ему помогаю. Но за этой формальностью скрывается настоящая преданность. Он не запрограммирован на следование за мной – он выбрал быть рядом. Когда мы оказались в Баррокштадте, он отказался сойти с поезда, опасаясь, что влажность повредит его цепи. Я разозлилась: «Ты бросаешь меня?» А он ответил, глядя куда‑то в сторону:

– «Я не бросаю. Я… берегу себя, чтобы потом снова быть полезным».

И он был прав. Через час, когда мне понадобилась его помощь, он уже стоял рядом, готовый действовать.

Я осторожно вытащила его из сумки, позволила устроиться на плече. Его маленькие металлические лапки крепко ухватились за ткань пальто.

– Знаешь, – сказала я, поглаживая его холодный бок, – иногда мне кажется, что ты единственный, кто действительно понимает, зачем я всё это делаю.

Оскар тихо пискнул – так он обычно выражал согласие. Его сенсоры мигнули ярче, будто подтверждали: – «Да, понимаю. И иду с тобой».

За окнами медленно гасли огни города, а впереди – лишь тёмная лента рельсов и гор, укутанные туманом. Убежище хранило секрет, который я так долго искала. В вагоне было тихо, только мерный стук колёс да изредка – шёпот пассажиров. Я закрыла глаза, представляя встречу. Как я скажу «бабушка»? Как та, посмотрит на меня после стольких лет?

И вдруг – будто ледяной укол в сердце.

Я забыла. Совершенно вылетела из головы одна маленькая, но существенная деталь: у нас не было билета.

Пальцы невольно сжались в кулаки. В голове застучало: «Проводник. Проверка. Высадка. Вопросы. Объяснение. Потеря времени. Потеря следа».

Людвиг, сидевший напротив, заметил перемену в моём лице.

– Что-то случилось Кейт?

Я не сразу ответила. Взгляд скользнул по Оскару – он устроился у меня в сумке, его сенсоры мягко мерцали. Хоть он и не мог прочитать мои мысли, но явно почувствовал напряжение.