Хранители Хакасии

Мария Наговицына

Хранители Хакасии

Пролог

Тишина над долиной реки Абакан была особенной. Не мертвой, а густой, как мед, и звонкой, как струна. Она обволакивала вершину одинокого кургана, где стоял Ах-Сабан. Воздух пах полынью, конским потом и холодным камнем. Предрассветный ветер, их чил – дыхание утра, – шелестел лентами на его бубне.

Ах-Сабан был стар. Кожа на руках напоминала кору лиственницы, а в глазах, цвета задымившегося льда, жили тени всех прожитых зим. Но сейчас в этих глазах горел ясный, жесткий свет. Время было неправильным. Духи шептались не в сезон, звезды ложились на небе с тревожным наклоном. Чуялось хара чурт – черное, искаженное. Ах-Сабан поднял бубен, тююр. Его ладонь, шершавая и теплая, легла на обтянутую кожей поверхность. Удар. Один. Сухой звук, как треск ломающейся ветки, рассек тишину и отдался эхом в спящей степи. Второй удар. Гулче, глубже. Он взывал не к ушам, а к костям, к самой земле.

– Тёрелер! Инелер! – голос шамана не был громким, но он летел поверх трав, к самым подножиям синих Саян. – Отцы! Матери! Услышьте своего сына.

Он закружился, медленно, вбивая ритм в почву. Ленты на его белозерлом чаламе – плаще – взметнулись, закрутились в спирали. Каждая лента – обет, история, дух-покровитель. Мир вокруг начал менять плотность. Воздух заструился, как над раскаленными камнями. Звезды на востоке померкли, уступив место другому свету – призрачному, идущему из-под ног, из глубин чарар чурт, среднего мира.

Перед внутренним взором Ах-Сабана поплыли лики. Тёсей – светлые духи. Лик горы, лик реки, лик старого волка, с которым он когда-то делил добычу. Они кивали, узнавая его. И он чувствовал их тревогу. Что-то рвало тонкую пелену между мирами.

Он усилил камлание. Удары в бубен учащались, сливаясь в сплошной грохочущий поток. Тени вокруг него задвигались уже не от ветра. Они сгущались, принимали формы: скачущих всадников без лиц, извивающихся змей из дыма, кричащих птиц с железными клювами.И тогда он увидел.

Не образ, а боль. Острую, как нож из льда. Режущую его связь с тёсей.

Видение нахлынуло волной:Гора, священная, веками хранящая покой долины, извергала из своих недр не лаву, а черный, липкий мрак. Он стекал по склонам, губил тайгу, отравлял реки. И в этом мраке копошились хар иес – черные ветра. А над горой, вместо солнца, зияла огромная, как бездна, пасть. Хута-Хан. Его дыхание было тишиной, высасывающей жизнь. Оно гасило звезды.

Ах-Сабан метнул взгляд вниз, в долину. Там, среди домов его людей, он увидел их. Детей. Подростков. Их силуэты светились изнутри тихим, разным светом: серебристым, как лунная дорожка, зеленым, как весенняя трава, золотым, как шкурка марала. Но черный мрак тянулся к ним щупальцами, пытаясь погасить этот свет, обернуть его против них же самих. Он искал кровь, несущую силу. Родовую память, дремлющий дар.

Один из светящихся силуэтов, самый яркий, с огненным отблеском волка в очертаниях, стоял на краю. И к нему протягивалась самая толстая, самая жадная тень…

Шаман крикнул. Не от страха, а от ярости. Он рванул бубен к себе, ударил по нему ладонью со всей силы – и звук лопнул, как пузырь.Видение исчезло.

Он стоял на коленях, тяжело дыша. Рот был полон горьковатого привкуса полыни и железа. Рассвет, настоящий, уже рдел на востоке, окрашивая снежные писки в кроваво-розовый цвет. Но этот свет не принес облегчения. Он был предупреждением.Ах-Сабан медленно поднялся. Суставы ныли, сердце стучало, отдаваясь в висках. Он посмотрел на свои старческие руки. Руки, что исцеляли, благословляли, умиротворяли. Руки, которых уже не хватит, чтобы залатать надрыв, который грядет.

Старость – не слабость. Это знание. Знание того, когда твое время уходит, и пора передать посох.

Он глянул в сторону, где в утренней дымке угадывались огоньки поселка. Туда, где спали, не ведая ни о чем, дети с горящими внутри душами. Крови, несущие силы. Потомки древних родов, в чьих жилах еще теплилась память о договоре с духами гор и рек. Их дар дремал, задавленный гулом машин и мерцанием экранов. Но тьма уже чуяла его.«Нет, – прошептал Ах-Сабан, протирая ладонью лицо. – Не будет так. Они не возьмут вас. Не обратят».

Он собрал свои вещи: бубен, колотушку, мешочек с талаем – священным молоком. Его движения были медленны, но в них не было и тени сомнения. Усталость отступила перед холодной, отточенной решимостью.Он спустился с кургана и повернул лицо к первому солнечному лучу, бьющему в глаза. Путь предстоял долгий. Ему нужно было найти их всех. Узнать по едва уловимому блеску в глазах, по странным снам, по необъяснимой тяге к старым камням и одиноким вершинам. Найти, собрать и научить. Не просто обрядам – умению слышать, договариваться, стоять на границе. И выбрать момент, когда сказать им страшную правду: их детство кончилось. Им предстоит стать стражем. Им предстоит сражаться.

Шаман ступил на тропу, ведущую в долину. Его белый чалам сливался с утренним туманом, делая его похожим на призрак, на духа, вышедшего из гор. Он шел не просто старик. Он шел как звено в цепи. Как тот, кто подбирает новые, крепкие звенья, пока старое еще держит натиск.

А позади, на вершине кургана, там, где он камлал, в земле осталась вмятина от его коленей. И в ней, в холодной земле, медленно таяла и впитывалась капля его пота – соленая, как слеза, и горькая, как пророчество.

Глава 1. Тот,кто слышит ветер

Айхас н