Грушка находит дом

Мария Наговицына

Грушка находит дом

Коробка из-под груш

Мир Грушки был картонным. И пах яблоками.

Впрочем, яблоками пахло только с одной стороны – с той, где была нарисована сочная красная фруктовина и написано крупными буквами: «Груши сочные, 5 кг». Но внутри, в самом картонном домике, куда Грушка провалилась полторы недели назад, пахло больше кошками и немного сырой землей. И еще страхом. Страх имел особенный, резкий запах – так пахли мокрые перья, которые однажды принесла ей мама, но мамы теперь не было.

Грушка была совсем маленькой кошечкой. Её шёрстка отливала мягким персиковым цветом, будто её легонько обмакнули в утренний закат и забыли докрасить. Лапки, кончики ушей и мордочка были чуть светлее, почти кремовыми. Она сидела в самом углу коробки, поджав под себя хвост, и дрожала. Дрожь была не от холода – лето стояло в самом разгаре, – а от одиночества.

Человеческий мир за пределами коробки гудел, звенел, чихал и громко разговаривал. Он был огромным и пугающим.

Коробка стояла под старым раскидистым кленом в городском парке. Кто-то из добрых (или просто забывчивых) людей поставил её здесь, придавив сверху камнем, чтобы не унесло ветром. Внутри валялся старый, выцветший шарф, который пах псиной, но Грушка всё равно на нём спала – это было единственное мягкое место во вселенной.

Сегодняшнее утро началось с неприятностей. Ей снилось что-то теплое и мурчащее, возможно, мама, но резкий звук разорвал сон. Рядом с коробкой остановились два огромных существа. Они были маленького роста, почти с саму коробку, но очень шумные.

– Мам, смотри, коробка! А вдруг там клад? – пискнул один из человеческих детенышей.

Грушка вжалась в шарф сильнее. Она знала, что такое человеческие детеныши. Они кидали камнями или пытались схватить за хвост. Сердце маленькой кошечки забилось где-то в горле.

Детеныш дёрнул коробку. Край приподнялся, и в щель хлынул солнечный свет, режущий глаза. Грушка зажмурилась.

– Ой! Тут кошка! – закричал детеныш. – Какая красивая! Персиковая! Мам, давай заберём?

Грушка зашипела. У неё это получилось не очень грозно – скорее, как сдувающийся воздушный шарик, но детеныш отдёрнул руку.

– Фу, какая злая. Блохастая, наверное. Пошли, – сказал взрослый голос свысока. – Не трогай, она грязная.

– А почему она в коробке?

– Потому что бездомная. Ничья.

Ноги протопали дальше по дорожке. Солнечный луч исчез, и коробка снова погрузилась в полумрак.

Грушка выдохнула и мелко-мелко облизала лапку. «Ничья». Это слово она слышала уже не раз. Оно было обидным и колючим, как репейник, который въелся в хвост и который невозможно вытащить зубами.

Она вспомнила, как оказалась здесь. Раньше был тёплый, пахнущий молоком живот мамы, были братья и сёстры, слепые и пищащие комочки. Они жили в подвале старого дома на окраине парка. Там было сыро, но безопасно. А потом пришли люди с громкими машинами и лязгающими железными ковшами. Они разрушили старый дом. Мама исчезла в этом грохоте, унося в зубах одного из котят, велев остальным сидеть тихо. Грушка сидела тихо. Она сидела так три дня в груде старых досок, пока голод не стал сильнее страха. Она вылезла, но никого не нашла. Парк был рядом, и она пошла в парк. Там её подобрала старушка в платке, пожалела, сунула за пазуху и принесла под этот клён. Старушка сказала: «Посиди тут, я за молоком схожу, маленькая. Персик ты мой пушистый». Грушка ждала. Она ждала очень долго, пока не стемнело, и дождь не намочил край коробки. Старушка не вернулась. Наверное, старушка тоже потерялась.

Так Грушка стала «ничьей». Персиковый цвет шерсти, напоминавший старушке о фруктах, дал ей имя. В коробке из-под груш она стала Грушкой.

Дни тянулись однообразно: страх, сон, короткая вылазка за едой к мусорке, снова страх и долгий, тревожный сон. Но сегодня что-то изменилось. Слова маленького детеныша застряли в голове: «Заберём?». Её никто никогда не забирал. Её находили, прогоняли, охали и проходили мимо.

К вечеру небо нахмурилось. Ветра не было, но воздух стал тяжёлым и влажным. Грушка умела чувствовать дождь за час – у неё начинали ныть старые царапины на задней лапке. Дождь будет сильный. Она поежилась. Картон хоть и спасал от ветра, но от ливня – нет. Сверху коробка была открыта.

С первыми каплями она забилась в самый угол, натянув на нос край вонючего шарфа. Дождь застучал по листьям клёна, потом по картону. Бум-бум-бум. Капли были тяжёлыми, они пробивали картон насквозь. Сквозь крышу потекло. Сначала одна струйка нашла щель и упала прямо на хвост. Грушка дёрнулась. Потом ещё одна, на спину.

Мир превратился в мокрый, холодный ужас. Шарф пропитался водой и перестал греть. Шёрстка, такая красивая и персиковая днём, слиплась сосульками. Грушка мелко-премелко дрожала, стуча зубами. Она попробовала залезть на шарф, чтобы быть выше воды, но шарф промок и лишь противно чавкнул под лапами.

Тогда она решилась. Страх перед ливнем оказался сильнее страха перед людьми. Она высунула голову из коробки. Мир заливали потоки воды. Дорожка превратилась в ручей. Фонари качались и размазывали свет по лужам. Рядом, метрах в десяти, Грушка заметила скамейку. Под ней было сухо. Наверное.

Она выпрыгнула. Вода тут же окатила её до самого живота. Холод обжёг лапы. Она рванула, перебирая ими так быстро, как только могла, и влетела под скамейку. Здесь было не сухо, но капли сюда попадали реже. Она села, тяжело дыша, и стала ждать.

Вдруг прямо перед её носом, разрезая стену дождя, вспыхнул свет. Яркий, жёлтый, слепящий. Она зажмурилась. Послышался шум мотора, который приближался, а потом резко стих. Рядом со скамейкой остановилась большая блестящая штуковина на колёсах.

Грушка замерла, вжавшись в мокрую землю.

Дверца штуковины открылась, и оттуда вышел человек. Он был высокий, в тёмном плаще, с капюшоном, закрывающим лицо. В руке он держал что-то квадратное и светящееся.

– Чёрт, ливень какой, – сказал человек голосом, низким, но не злым.

Он не пошёл по дорожке, а шагнул прямо под скамейку, чтобы переждать самую сильную стену воды. И тут они встретились.

Грушка и Человек. Маленький мокрый персиковый комочек и огромная фигура в плаще. Они смотрели друг на друга. Свет от квадратной штуковины в руке человека падал на Грушку, выхватывая её из темноты.

– Ого, – тихо сказал человек. – Ты кто такая?

Грушка не зашипела. У неё не было сил шипеть. Она лишь сильнее прижала уши и часто-часто задышала.

Человек медленно, очень медленно, протянул руку. Грушка вся сжалась в ожидании удара, но рука не ударила. Пальцы остановились в паре сантиметров от её носа, давая ей возможность понюхать. Рука пахла дымом, мокрой тканью и… чем-то приятным. Едой. Горячей едой, которую люди едят руками.

– Замёрзла вся, – сказал человек, разглядывая её дрожь.

Он оглянулся на дождь, потом снова на неё. Казалось, он думал.

Грушка чихнула. Три раза подряд. Чих вышел жалобным и мокрым.

Человек усмехнулся.

– Эх, мелкая. Сидишь тут, мёрзнешь. Ничья, поди?

Опять это слово. Ничья. В устах этого человека оно прозвучало иначе. Не как приговор, а как вопрос.

Человек вдруг решился. Он снял с себя плащ, оставшись в свитере, и накинул его прямо на Грушку, накрыв её с головой. Мир погрузился в темноту, но это была тёплая, пахнущая человеком темнота. Страх должен был быть сильным, но холод отступал, и это было важнее.

– Посиди так, я сейчас, – донёсся приглушённый голос.

Грушка услышала, как открылась и захлопнулась дверца блестящей штуковины. Потом снова открылась.

– Ладно, давай смелее. Залезай.

Плащ приподняли, и Грушка увидела перед собой открытую дверцу машины. Оттуда лился тёплый жёлтый свет и пахло тем самым, горячим и съедобным. Человек сидел на корточках рядом и протягивал ей руку ладонью вверх.

– Идём, Грейп? Будешь Грейп? Или Персик? А может, Груша? Вон ты какая – цвета спелой груши.

Грушка услышала знакомое слово. Груша. Её имя. Она моргнула.

Человек ждал.

Внутри неё боролись два чувства: ледяной ужас перед неизвестностью внутри этой штуковины и ледяной холод снаружи. Холод побеждал.

Грушка сделала шаг. Потом ещё один. Она шагнула с мокрой земли на тёплый резиновый коврик машины. Человек тут же захлопнул дверцу, и шум дождя исчез. Стало тихо, сухо и тепло.

Она сидела на пассажирском сиденье, дрожа уже не от холода, а от перенапряжения, и смотрела, как человек садится за руль.

– Ну, здравствуй, Груша, – сказал он, выключая телефон-фонарик. – Поехали домой. Я, если честно, даже не знаю, что с тобой делать, но оставлять тебя под скамейкой в такой ливень было бы свинством. Посмотрим.

Машина мягко заурчала и тронулась с места. За окнами, по которым хлестал дождь, поплыли мокрые фонари, тёмные деревья, скамейки… Вдалеке мелькнул знакомый клён и коробка из-под груш, из которой Грушка выпрыгнула всего десять минут назад.

Она отвернулась и уткнулась носом в тёплую ткань плаща, который всё ещё лежал у неё на спине. Мир качнулся и поехал в неизвестность.

Впервые за долгое время Грушка не думала о том, где найдёт еду или не прогонит ли её кто. Она смотрела на профиль человека за рулем, слушала мерное урчание мотора, напоминающее очень большое и странное мурлыканье, и чувствовала, как страх потихоньку отпускает её маленькое персиковое сердечко.

Она не знала, что такое «дом». Но то место, куда они ехали, уже пахло безопасностью. А значит, возможно, это и был тот самый дом, который она искала всю свою короткую жизнь.

Дети человека

Машина остановилась.

Грушка вздрогну