Отвяжите!

Марина Витковская

Отвяжите!

Пролог

Одним жарким июльским днем в женском отделении старой психбольницы, стоявшей отнюдь не на отшибе, как это обычно представляют, а почти в самом центре города, было на удивление тихо. Местные обитательницы разбрелись по палатам – по тридцать человек в каждой. По стенам с облупившейся зеленой краской в опустевших коридорах тянулись длинные тени от оконных решеток, а над обеденными столами, усыпанными хлебными крошками, лениво кружили мухи. Скорбный дом слабоумных и юродивых строго по расписанию, ровно на час, погрузился в дрему.

Вдруг тишину прорезал пронзительный свистящий голос:

– Санитарка! Санитарочка! Няня! – кричала женщина, с трудом выговаривая слова. – Ох, больно-то как, мамочки! Отвяжите!

– Папочки! – рявкнул ей в ответ грубый, басовитый, прокуренный голос из соседней палаты. Его встретил дружный гогот соседок по койкам. – Заглохни там!

Возможно, для постоялиц сумасшедшего дома этот день и не запомнился ничем особенным. Для них он был таким же, как и все предыдущие: душным, бесконечно длинным, пропахшим мочой из ночных ведер, чужим потом, сыростью и старостью. Но для меня, впервые попавшей в психушку, все было в новинку. Я сидела на койке в маленькой четырехместной палате и нервно теребила подол больничного халата, который едва сходился на мне. Его выдала сестра-хозяйка взамен моей «гражданской» одежде.

Я уставилась на противоположную стену, где застыл жирный рыжий таракан, отбрасывающий зловещую тень.

«Так вот ты какой, Грегор Замза1[1], – думала я, разглядывая непрошеного гостя. – Насекомое, запертое в самом себе, о котором писал Кафка. Хотя ты-то свободен – в любой момент можешь уползти к своей тараканьей семье, в подвал, в канализацию, или где вы там обитаете. А вот мне придется задержаться… одному богу известно, насколько долго. В своем теле, в своих мыслях, в этом скорбном доме. И эта тишина, что давит на виски, станет моим наказанием. А ты беги…»

Не успела я закончить мысль, как с соседней кровати вдруг вскочила соседка, до сих пор не подававшая никаких признаков жизни. Она резко и уверенно прихлопнула тапком таракана насмерть. Этот жест, так грубо вернувший меня в реальность, прозвучал словно удар в гонг, ознаменовавший начало моей новой жизни.

Часть I

1

«Ну и бардак…» – наверняка подумала Лера, переступая порог моей квартиры. Наверняка подумала, но вслух не сказала – лишь залезла в ванну и принялась отмывать горы посуды, накопившейся за месяцы моей депрессии, подспудно рассказывая, как прошёл её день.

– Ездили сегодня к его маме, она опять овощей с огорода надавала, а я не знаю уже, куда их девать. Но как ей откажешь… – её голос лился громко и эмоционально. А я ловила обрывки фраз, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Уже сутки не ела – от тревоги напрочь пропал аппетит.

В коридоре нас дожидалась собранная наспех спортивная сумка. Сдаться в стационар психбольницы я решила добровольно. Рассудила так: вызывать скорую – незачем, я в здравом уме. А навязчивые мысли о смерти – недостаточный повод отвлекать врачей. Ехать за направлением? В психдиспансере очереди, ждать несколько дней. А ждать я уже не могла.

Покончив с посудой, мы поехали. В машине Лера выдала мне шитого вручную медведя. «Это Альфредо, он будет тебя защищать», – сказала она, улыбаясь. Но мне было не до шуток. Меня пугала сама мысль: вот я, взрослый человек, еду в то самое место из детских страшилок. «Будешь плохо себя вести, отправишься в дурдом!» – говорили матери непослушным чадам в моих девяностых. Я ведь вела себя как следует. А поди ж ты – всё равно еду.

Завидев нас у входа в приемный покой, охранник Снежковки – так больницу имени профессора Снежкова пациенты называют – сильно удивился.

– Никто сюда добровольно не приезжает, – авторитетно заявил он.

– А мы приехали, – огрызнулась я.

В этот момент на территорию закатилась карета скорой помощи. Вышедшая фельдшер с интересом взглянула на нас с Лерой. Узнав о нашей цели, она будто с цепи сорвалась:

– Вас никто слушать не будет! Зачем приехали? Почему скорую не вызвали? В психбольницу без направления ложиться нельзя!

Словесная перепалка длилась несколько минут. Ожидание врача, занятого срочным пациентом, растянулось в вечность. Мы с Лерой стояли на улице; подруга пыталась утешить меня: «Все будет нормально! Вот увидишь, все будет нормально!» – говорила она, пока я нервно кружила перед входом.

Когда фельдшер снова показалась на старой лестнице, ведущей в подвал «приемника», она окинула нас злобным взглядом и направилась обратно к машине. «Заходите!» – крикнули нам из больничных застенок.

– Послушай… Может, все это ошибка? Может, я сама справлюсь? – меня вдруг охватила паника.

– Мы это уже обсуждали. Ты не справляешься.

В приемном отделении, заставленном старой полуразваливающейся мебелью, врач повторила:

– Не можем принять вас без направления.

– Сейчас уже некогда за ним ехать, диспансер закрыт.

– Значит, надо было скорую вызывать.

– Хорошо! Давайте я сейчас поеду домой, вскроюсь, вызову скорую и вернусь обратно, если нам так важно соблюсти все формальности! – прокричала я, выходя из себя.

Врач и медсестра переглянулись.

– Ладно, я приму вас, – наконец сказала психиатр.

Формальный допрос длился недолго, но за эти минуты перед глазами пронеслись все неудачи, обиды, потери. Всё, что годами пряталось в самых тёмных углах души, теперь выставлялось напоказ под ровным, безразличным светом больничного кабинета.

Затем медсестра вытряхнула на лавку содержимое сумки и принялась сортировать вещи.

– Лифчик нельзя. Тапки эти тоже забирайте, украдут. Носков одной пары будет достаточно. Игрушку можно, но следите за ней.

В итоге от большой спортивной сумки остался один пакет. Меня переодели в больничный ситцевый халат, а вещи мои отдали подруге.

– Телефон и документы я забираю. Прощайтесь, пошли, – сказала медсестра.

И, уже обращаясь к Лере, через мое плечо:

– Завтра её, скорее всего, переведут в другое отделение.

Сквозь нарастающую тревогу я с трудом ловила обрывки фраз. Медсестра говорила Лере о каком-то переводе… Когда слова сложились в ужасную картину, я поняла: завтра меня повезут куда-то за город. Если Снежковка была притчей во языцех – ею пугали детей, – то о том месте, куда меня должны были перевести, не знал никто. Во всяком случае, никто из тех, кто был мне знаком.

2

Пройдя по узкому коридору и оставив Леру – а вместе с ней и привычную жизнь – далеко позади, я зашла в чистилище, перевалочный пункт: женское отделение Снежковки. И сразу почувствовала на себе десятки глаз – оценивающих, любопытных. Я рассеянно смотрела по сторонам, пытаясь уцепиться взглядом за что-то знакомое. Но вокруг был другой мир, а я в нём – чужестранка.

Вскоре я поняла: любопытство окружающих было сиюминутным. Ещё секунду назад они изучали меня с ног до головы, а вот уже уткнулись в телевизор, затеяли перепалку или просто бесцельно побрели по коридору.

Кому я все еще осталась интересна, так это санитаркам и медсестрам. Они облепили меня со всех сторон и принялись задавать вопросы: кто я такая, откуда, зачем пожаловала. Видно было, что им просто любопытно. Я старалась ответить каждой и вообще вести себя дружелюбно, поп-культура научила: с медперсоналом подобных учреждений лучше не спорить и не ругаться.

Когда время стало подбираться к отбою, мне выдали таблетку, пообещав крепкий сон. Обещание не сбылось. Мою койку выкатили в коридор – не от нехватки мест, нет: я была под надзором. Мимо шастали санитарки, замирая у изголовья кровати и задумчиво глядя на меня.

Позади, на матрасе, лежала другая больная. Немного раньше она «уехала» на нем к входной двери, за что поплатилась «вязками»: ей тоже в коридор выкатили койку и привязали к ней веревками.

– Отвяжите! А-а-а-а! – кричала она прямо над моим ухом. Потом ненадолго успокоилась, после чего вдруг начала вслух призывать каких-то людей: – Анатолий! Виктория Викторовна! Олег! Олег! Наталья!

Продолжалось это по меньшей мере минут десять. Затем она опять притихла, а после заголосила с новой силой – на этот раз запела. Как ни странно, под ее вокализы я умудрилась задремать.

Заснуть по-настоящему, конечно, никак не удавалось. Больные то и дело выходили в коридор, чтобы справить нужду – на ночь туалет закрывали на ключ, а для пациенток в коридоре выставляли ведра. Время от времени кто-то кричал, стонал, смеялся, говорил во сне. Шумно вели себя санитарки, разругавшиеся между собой из-за какой-то ерунды. А стены, пол и потолок атаковали орды тараканов.

На следующее утро случилось моё посвящение в правила этого мира. Я вошла в уборную. Прямо посреди прокуренной комнаты стояла голая, ничем не огороженная ванна, вокруг которой клубились курильщицы. За тонкой стенкой торчали два унитаза, без всяких дверей и перегородок. Всё это, разумеется, – из заботы о нашей безопасности.

– Там, за городом, гораздо лучше условия! – заверяла меня сердобольная санитарка, считывая ужас в моих глазах. – А какая там природа! Пациенток на прогулки выводят трижды в день, в лесок, к белочкам. И здание современное, чистое.

Я внимала ей, давясь безвкусной молочной кашей. Пора было торопиться – машина, которая должна была «этапировать» меня и еще одну женщину, прилипшую ко мне как жвачка, уже приехала. Примерно за час до этого я устало слушала нескончаемый поток информации от пациентки в маниакальной фазе биполярного расстройства. Она скакала от темы к теме, не в силах остановиться. А я, не взирая на головную боль от обилия чужих жизненных подробностей, продолжала слушать. Это было мое первое отражение, с которым я столкнулась в больнице. Первое, но далеко не последнее.

***

Больничный «бобик» вез нас в новое пристанище, петляя по дорогам, разбитым недавними дождями. Я не знала, что ждет меня впереди, да и не хотела об этом думать. Голова раскалывалась, мысли путались. Что если я совершила большую ошибку, обратившись за помощью? Ведь раньше я всегда находила выход. Отчего же сейчас дошла до точки невозврата? И можно ли меня еще спасти, вернуть к «заводским настройкам»? Поможет ли в этом больница?

«Бобик» резко затормозил, вернув меня в реальность. Из окна машины я увидела здание психбольницы – полную противоположность тому, из которого мы только что приехали. Светлое, с разноцветными фасадами оно больше походило на детский сад, чем на дом скорби. Сложно было представить, что здесь так же, как в Снежковке, людей привязывают веревками к кроватям, что больные здесь пускают слюни, рычат и кричат что есть мочи, а санитарки не церемонятся и матерятся как сапожники. Что здесь тоже обманывают, воруют, дерутся. Нет, таким местам положено давать утешение. Получилось ли это – судите сами.

3

Длинный коридор нового отделения заливал глаза неестественной белизной. Чистота была вылизанной, почти операционной, создавая разительный контраст со снежковскими катакомбами. По обе стороны за арками без дверей теснились палаты – уже не барак на тридцать коек, а комнаты минимум на четверых, максимум на десять человек. Ни пылинки, ни пятнышка. И, разумеется, ни единого таракана.

Если что и роднило две больницы между собой, так это местные жительницы – особенно те, что «прописаны» здесь на постоянной основе.

«Таким, как они, нужен свой город», – как-то сказала соседка по палате. Она называла их бабочками – хрупкими, чьи крылья легко помять. И для этих «бабочек» – психохроников, как их здесь зовут, – больница стала тем самым городом-убежищем. За её стенами в них тыкали пальцами, их отвергали, били. Здесь – кормят, поят, дают таблетки и чистую постель. Кто знает, выжили бы они по ту сторону забора?

У людей, приходящих извне, психохроники часто вызывают брезгливость и отвращение. Я не стала исключением. Да, даже у тех, кто сам в кризисе, есть инстинкт выживания, который заставляет отталкивать «более сломанных», чтобы не увидеть в них себя. Все здесь – на разных ступенях падения, и каждый цепляется за иллюзию: «Я еще не дошел до этого».

***

«Новеньких привезли!» – крик санитарки прорезал тишину, и из всех углов на нас обрушились десятки взглядов. Лица, искажённые гримасами болезней, уставились на нас с тем же животным любопытством, что и в Снежковке, – словно мы были диковинными зверями в клетке. Некуда было деться от этих глаз: они прожигали кожу, раздевали до гола, лезли прямиком в душу.

К счастью, душевный стриптиз и в этот раз затянулся ненадолго: обитательницы отделения быстро утратили к нам интерес, погрузившись в свои нехитрые ритуалы. Мою прилипчивую спутницу отвели в другую палату, что привело её в отчаяние. Меня же определили к тяжёлым больным – с откровенной умственной отсталостью, шизофренией и иными, неведомыми мне доселе диагнозами. Голова раскалывалась, тело умоляло о сне, но здешний неписаный устав требовал иного. Соседки по палате, снедаемые любопытством, ждали знакомства. Следовало помнить: молчание здесь приравнивалось к отказу, а любая связь – единственная нить, не дававшая окончательно раствориться в этом безумии.

– Маша. Биполярная депрессия, – представилась я максимально вежливо. Информация, которой я поделилась о себе, должно было хватить. По крайней мере, в Снежковке всех интересовали только мое имя и диагноз.

– Ох, бедняжка! Я Оксана, у меня тоже биполярное расстройство, маниакальный эпизод. Но я в порядке. Скоро уже должны выписать, —примерно такой же текст я слышала в Снежковке этим утром от другой «биполярницы». Она тоже была уверена, что с ней все в порядке. – Я вообще регулярно сюда попадаю. Подлечусь месяц – и домой. А так – мастером маникюра работаю уже лет двадцать. У меня клиенток – отбоя нет. Цены не поднимаю потому что, а качество – на высоте. Знаешь, сколько у меня сертификатов?

Она говорила и говорила, поток информации лился на бедную мою больную голову. Руки ее часто дрожали, глаза – лихорадочно блестели. Всем своим видом она показывала: речь ее – пожалуй, самое важное, что мне когда-либо доводилось слышать.

Ее прервал громкий крик в коридоре.

– А, это Наташа. Она постоянно плачет, ты привыкнешь, – пообещала мне соседка с левой койки Диана, только что объяснявшая что-то самой себе. Она была полноватой, но довольно симпатичной молодой девушкой. Как позже выяснилось, в больницу ее сдали соседи за «неподобающее поведение». Что именно натворила Диана, для меня так и осталось тайной.

Оказалось, что и Наташа – высокая, стройная, стриженная под мальчика женщина лет сорока с вечно грустными глазами – лежит в нашей палате аккурат напротив меня.

Крик становился громче. Наташа вошла в палату рыдая и дергая редкие волосы на голове. «Зачем она так поступила? Зачем?! Никого не осталось!» – кричала она между всхлипами. Следом за ней в комнату вбежали санитарки; в руках они держали веревки. Так я впервые увидела, как вяжут человека: Наташа вырывалась, кричала, царапалась, но тщетно – санитарки знали, что делают.

– Отвяжите, суки! Не имеете права! – кричала она.

– Заткнись! Тебя забыли спросить! – насмешливо ответила та из санитарок, что была ниже всех ростом.

Жар охватил мое тело. Я вышла в коридор отдышаться и натолкнулась на ту самую женщину, которая приехала со мной из Снежковки. Она позвала меня к себе в палату, которая оказалась расположена по соседству с моей. Несмотря на крики, которые, должно быть, слышало все отделение, там было как-то умиротворяюще тихо. На одной из коек восседала полная седовласая женщина. Она смерила меня подозрительным взглядом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Грегор Замза – герой новеллы (или повести) Франца Кафки «Превращение» (1915 г.), пражский коммивояжер, превратившийся в мерзкое насекомое и ставший невольным пленником и мучителем своей семьи.