Наваждение или Русалочья любовь

Марина Передерий

Наваждение или Русалочья любовь

Давным-давно в соседнем Николаевском уезде жил пасечник Никита Григорьевич. Однако все в округе величали его запросто — Никиткой. Был он не молод, не стар, не красавец, не урод — так, обычный человек лет сорока от роду, вполне ещё крепкий телом и рассудком. Все его праотцы без исключения занимались пчеловодством, оттого и любовь к пасечному ремеслу закономерно перешла к Никите Григорьевичу. Но так уж сложилась жизнь его, что ни женой, ни детками он не обзавёлся — всё ульями своими занимался, а другим чем-то обеспокоиться ему вроде как и недосуг было.

На все людские пенянья о бессемейном житье-бытье Никитка отвечал одно и то же с неизменной свойственной ему хитринкой:

– Вот тако ж жена, ребятишки — всё они время хочут, как и пчела. А пчела — она взятко́м живёт, и я вместе с ней. И когда мне над семейством хозяйничать? Только зимой, когда ульи спят? Разве ж медок при такой жизни соло́док будет? Да и жизнь сама? Загибнут и пчёлы, и хозяйство от такой житухи.

Соседи глядели на пасечника с сочувствием и непониманием, однако ж мёд, воск и пергу с его пасеки почитали чуть ли не лучшими на свете: не зря даже из других селений к Никитке за ними ездили, и на всяком сезонном торжке пасечник свой товар в первый же день подчистую распродавал; бывало, даже до драки доходило между покупателями! Одним словом, знал Никита Григорьевич своё дело. И оттого люди прощали ему холостяцкое его бытьё.

Конечно, злые языки, в основном другие, менее удачливые пасечники, распускали слухи: дескать Никиткин мёд оттого вкусен и духмян, перга и прополис столь полезны, а воск тугоплавок и не смердяч, что как есть являются сатанинскими порождениями. Не зря ж пасечник дружбу с мельником водит — а этот-то народец, известное дело, со всякой нечистью знается, всякому чёрту руку пожмёт, лишь бы тот исправно лопасти и крылья мельниц на реке и на всхолмьях крутил.

Надо сказать, подобным слухам способствовало и то обстоятельство, что на всё время медосбора, с весны по осень, Никитка вывозил свои ульи за несколько вёрст от села, в места давно ему известного обильного цветения разнотравья, а сам подолгу проживал в обособленном лесном домишке, запасшись впрок провизией и прочими нужными хозяйственными припасами для себя и кобылы, которая исправно возила телегу с колодами-ульями по полям и лесам. Домишко пасечника был не просто жилищем, а ещё и местом, где всё было устроено для добычи мёда, перги, прополиса и воска. И трудился там Никита Григорьевич один за нескольких человек, но никогда не роптал на судьбу, ибо почитал свою работу полезной и нужной для других. Выбирался же пасечник из своего логова только на покосы, а так и вовсе под осень, под торг, где, как и было сказано ранее, за раз сбывал чуть ли не половину произведённого за лето добра. Другую же половину Никита Григорьевич припасал как для выгодного обмена в пустой период с другими промысловыми и прочими полезными людьми, так и для личного пользования.

И как читателю нетрудно догадаться, занятый своею пасекой всё время медосбора пасечник не посещал службы в церкви. Настоятель тамошнего храма, отец Илларион, бывало, пенял нерадивому прихожанину за его христианскую несознательность и всё время рассказывал, какие муки ждут тех недобросовестных христиан, кои не совершают положенных обрядов и не читают заведённых молитв, особливо по светлым праздникам. Однако ж любой внимательный свидетель таких выволочек с лёгкостью бы заметил более напускной, чем серьёзный тон отца Иллариона, ибо тот завсегда имел от Никиты Григорьевича дармовые и мёд, и пергу, и прополис, и, главное, воск. А вдобавок к перечисленному подношению смекалистый пасечник жертвовал на нужды церкви и кое-какие деньги. И тут уж настоятель, хошь не хошь, вынужден был лишь обещать истово молиться за душу своенравного пасечника, пускай бы и знал наверняка, что тот действительно преподносит в особые дни подаяния всякой лесной нечисти, дабы та не трогала ульи, не смущала пчелиные семьи ненастьями и болезнями, не горчила мёд, не гнилила соты и вообще не пакостила, пока Никита Григорьевич в тех краях на промысле. И судя по всему, дюже ловко получалось у пасечника договариваться с лесными отродьями, раз те за столько лет не побрезговали подношениями, ибо ничто не брало Никиткины улья и не портило качество пчелиного выработка.

Также сельчане поговаривали, что среди прочих подаяний — мёда, табака, соли и кое-какой снеди — пасечник оставлял для лесной нечисти ещё и гро́ши — их-то, известно, и человек, и чёрт любит. Только не просто под куст рублёвики клал, а под некий секретный камень подкладывал, путь до коего только-де бесовская братия и знала. Поручиться за достоверность такого жертвования никто наверняка не мог, однако ж ревностному люду никак не давали покоя накопления — явно немалые! — хозяйственного Никитки. Куда, спрашивается, он их спускал, если по кабакам не веселился, за женским племенем не волочился и вообще к роскошеству был не склонен? Известное дело: только с нечистой силой и мог делиться пасечник прибытком, дабы навья свора множила и берегла его насеку и богатства.

Впрочем, часть гро́шей — это знали все — Никита Григорьевич отдавал своей вдовой тётке-солдатке, Феодоре Ивановне, взрастившей племянника едва ли не с младенчества заместо сгинувших некогда в половодье отца и матери. Феодора Ивановна была женщиной некрасивой, сварливой, но при этом дюже хозяйственной. Она беззаветно любила племянника, коего называла исключительно ро́дным сыном. И в том числе из-за этой её безмерной любви Никита Григорьевич всякий раз ждал и не мог дождаться очередной поры медосбора, чтобы хоть на несколько месяцев укрыться от Феодоры Ивановны в лесной тиши. Собственно, и Никиткой-то, а не Никитой Григорьевичем, как полагалось к его годам, пасечник прозывался именно из-за тётки, потому как та никак иначе к племяннику и не обращалась, зато перед людьми, наоборот, барственно повелевала всем обращаться к Никите Григорьевичу только по имени-отчеству и очень гневалась из-за простецкого к нему обращения. Соседи подозревали, что и холостяком пасечник оставался тоже из-за суетливой родственницы — какая женщина вынесет проживание с Феодорой Ивановной под одной крышей, ведь та наверняка ни за какие калачи не захочет съехать даже в новую избу от обожаемого племянника и его прибытка. Тех же девушек, кого приводила на смотрины сама тётка, Никита Григорьевич и мыслить в своих жёнах боялся — столь они походили норовом и статью на саму тётку.

Как бы то ни было, а вопрос утаённых Никиткиных гро́шей то и дело беспокоил умы сельчан, и они раз за разом самозабвенно сочиняли самые невероятные и страшные истории, одна немыслимей другой, усомниться в достоверности которых считалось чуть ли не святотатством.

Никита Григорьевич знал о тех сплетнях и всякий раз ради необъяснимой потехи нет-нет да и словно невзначай вворачивал на людях такое:

— Кажись, вто́рок сегодня? Тако ж как есть, в воскресенье после полудня у водяного с водяни́хой старший сын женится. Весь лес гудеть и скрипеть будет! Надо б какой-никакой подарочек им снести. Глядишь, и обойдёт их веселье хрещёных людей.

И ведь как в воду всякий раз глядел! В назначенное воскресенье посреди ясного дня как разгуливалась, как начинала гудеть природа: река в момент серела и раздувалась, ветер принимался раскачивать и винтить лес — свист, скрежет, стоны… Жуть и кошмар! Народ православный знай лишь успевал креститься да молиться, чтоб только приняли водяные свадебное подношения пасечника и чтоб до домов то праздничное гульбище не докатилось.

Ох и ругался, ох и выговаривал отец Илларион и Никите Григорьевичу, и его тётке за такое смущение людских умов! И всякий раз бросалась Феодора Ивановна на колени, набожно вздымала в мольбах руки и целовала подол рясы настоятеля, упрашивая того не накладывать на сорванца-племянника епитимью, мол, над своими обидчиками тот без злобы подшучивает и всего-навсего погоду вдолгую читать умеет. И отец Илларион важно складывал в крендель руки на груди и неизменно внимал мольбам вдовы, разумеется, принимая от неё между делом и какое-нибудь полезное подношение. А Феодора Ивановна после такой расплаты шла домой в униженном состоянии духа, скаредно пересчитывала добро, пострадавшее от очередной шутливой выходки племянника, и принималась поминать имена покойной сестры и её мужа, оставивших на её вдовью сиротскую голову столь жестокосердное и бессовестное дитя. Тётка грозила Никите Григорьевичу и скорой своей кончиной, вина за которую будет лежать именно на нём, потому как ни одно христианское сердце, даже самое милосердное и смиренное, не способно перенести того позора, на какой обрекает бессовестный Никитка свою дражайшую тётушку. Мало ей бездетного и холостяцкого его бытия, так ещё и слава родственницы колдуна теперь над ней нависла? Как людям в глаза-то смотреть? Как в церковь или на торг ходить с таким прозванием?!

А Никите Григорьевичу что? Да как с гуся вода! Как шутковал, так и продолжал шутковать над суеверными и болтливыми соседями. Всё ему веселье было.

И вот однажды, как раз после святой Троицы, отговорившись какой-то своей бабьей надобностью, Феодора Ивановна укатила на попутной телеге в соседнее село, сообщив, что пробудет там не менее трёх дней. Никита Григорьевич догадывался, что тётке понадобился земский доктор, практиковавший и квартировавший в том же селе, однако лишних вопросов задавать не стал. Собственно, и не до тётки было в то время пасечнику: он точно знал, что не сегодня-завтра округу накроет изрядное ненастье, и значит, к тому сроку ульи должны быть собраны, перевезены под навес лесного жилища и накрепко упрочены, чтобы не завалились, не поломались и не подавили пчелиные семьи во время бури.

К немалому удивлению Никиты Григорьевича, он сумел управиться с делом в первые же утро и день — тут волей-неволей поверишь, что лесные жители помогают своему исправному дарителю: а кто, как не они, задержали на целый день хмарью пчёл в ульях, разгладили дорогу под копытами кобылы и колёсами телеги, не оборвали по дороге соты и постоянно обдували воз попутным прохладным ветерком? Воодушевлённый скорым результатом Никита Григорьевич, не откладывая до завтра, сразу же основательно утвердил телегу под навесом, обложил её брёвнами и рублеными ветками и для надёжности и мягкости ещё плотнее проложил между ульями скошенной травой. И вновь так ловко и справно всё получалось, как на диво, будто и впрямь подсоблял кто. Пасечник поприкинул: вроде казалось ему на всём протяжении дня, точно кто-то посматривает со стороны, сопровождает его. Зверь так пристально и долго не выслеживает, а человеку и незачем: что взять с Никитки в лесу? А вот кто-то из навьего сонмища вполне мог мимоходом подколдовывать в подмогу.

Вот начало смеркаться. Небо распогодилось, разгладилось. Воздух заметно потеплел.

После столь успешного дня и спорого разрешения обычно долгого дела Никита Григорьевич решил, что недурно было б ему и ополоснуться в речке. Он загнал кобылу в отведённую под стойло часть домишка — мало ли всё же дикий зверь приглядывался к его роди́мице — и отправился на реку к известному мелководью.

Луна скатной жемчужиной уже переливалась с бархатно-синих июньских высот, звёзды самоцветно блистали, казалось, и сверху, и со дна реки. Воздух дышал сладостью любовного корня, ландыша и прелостью подцветшей воды. Едва ощутимый ветерок чуть тревожил молодой камыш; в его зарослях нет-нет да и слышалось ворчание уток и ответное попискивание выводков. Рыба плескалась и играла в воде; лягушачьи рулады дребезжали, переливались и доносились, казалось, отовсюду. То и дело по лесной крепи прокатывались вздохи совы; где-то на противоположном берегу, в кудрях серебристых ив, только-только распевался соловей, заявляя соперникам свои права на отдельную часть леса. Там и тут в высокой траве бродили не то мелкие ночные звери, не то луговики с лугови́цами; иногда среди стеблей нет-нет да поблескивали белым или красным то ли чьи-то глаза, то ли огоньки от светильников лешичей.

Невдалеке, словно подчёркивая торжественность восхитительной ночи, подпирал небо щербатый фронтон заброшенного барского дома. Некогда прекрасный песочно-белый особняк в два этажа с колоннами и переходами за полвека успел растерять былую статность, цвет и оконные стёкла и потому выглядел как беззубый, полуистлевший мертвец, вперивший в мир пустые глазницы. Сад вокруг него давно разросся и укрыл массивное тулово прежде пышного здания в спутанных лохмах одичавших яблонь и вишен. Честно́й люд не ходил к заброшенной усадьбе, да и не было там уже давно ничего, что бы рачительный хозяин мог приспособить для своего быта. А так туда шататься — шиш с маслом! Лишь ребята да девчата, хвалясь и проверяя свою удаль, развлекались походами в тот дом. Однако ж многие из них потом признавались, что место то, ей-богу, нечистое. Даже развесистый сад — и тот пугал незваных гостей смутными вздохами и скрипами почище полуночной тишины погоста. А кто-то из смельчаков рассказывал, будто видел в том саду, как сорока и чёрная кошка вроде бы разговаривали о чём-то под кривым деревом и даже ударили по лапам — знать, то оборо́тницы-колдо́вки сговорились о худом деле!

Вот такое есть место на земле Божьей. И не просто так хрещёны люди его дурным прозвали и стороной обходят — есть за что.

Купаться ночью даже на мелководье Никита Григорьевич благоразумно опасался — всякая нечисть водилась в здешних краях, встречалась и недружелюбная, а то и вовсе пришлая из других уездов. Куда уж тут впотьмах в воду лезть! Поди узнай загодя, кто на этот раз проплывёт мимо тебя: свой, привеченный хлебом-солью водяной или какая-нибудь заблудившаяся и оттого злая морочиха?

Вот и теперь почти у самой поверхности реки проскользило под водой что-то длинное и мерцающее. Положим, то могла быть и обычная щука — водились тут в речке особо крупные рыбины, коих и старший сын мельника — детина дородный и могучий — не смог бы запросто вытянуть в одиночку. Однако ж Никитка нутром чувствовал, что не щука то была, а кто-то из лесной навьей братии. Да хоть бы и обычная русалка — с избытком их тут водится, много девок в прежние годы перетопилось из-за несчастной любви. И, к слову, именно с той заброшенной усадьбой и связывает старый люд обилие мавок в здешних краях.