Избушка на краю себя. Книга радости

Марина Баранцева

Избушка на краю себя. Книга радости

ПРОЛОГ

В котором избушка стоит на краю, а Яга – на грани

Избушка на курьих ножках в этот раз забрела слишком далеко.

Она стояла на пригорке, поджав одну ногу (потому что натёрла мозоль в прошлом тысячелетии), и смотрела в никуда. В прямом смысле. Впереди был обрыв. Край леса. Край земли. Край того, что Баба Яга вообще готова была терпеть.

– Ну и чего мы тут встали? – спросила Яга у избушки, высовываясь из окна.

Избушка промолчала. Она вообще в последнее время стала какая-то задумчивая. То ли кризис среднего возраста, то ли просто устала тащить на себе чужое горе.

– Я тебе не такси, – скрипнула дверью избушка. – Я – пространство. А пространство имеет право выбирать, где стоять.

Яга крякнула, слезла с печи и вышла на крыльцо. Осень. Листья падали в пропасть и кружились там, как будто им было весело.

Внутри у Яги было то же самое ощущение: всё валится в бездну, а тем, кто валится, почему-то весело.

Кот Котфей сидел на перилах и философски облизывал лапу.

– Кот, – сказала Яга. – Я, кажется, выгорела.

– Мяу, – согласился Котфей. – Давно пора. Ты последние лет сто только и делаешь, что раздаёшь счастье направо и налево. А где твоё?

– У меня есть работа, – огрызнулась Яга. – Я людям помогаю. Кощей вон без меня вообще бы скис.

– Кощей и так скис, – зевнул Кот. – Ты ему уже триста лет зелья варишь, а он всё бессмертный и несчастный. Может, дело не в зельях?

Яга хотела запустить в кота метлой, но метла стояла в углу и делала вид, что она просто веник.

– И что ты предлагаешь? – устало спросила Яга.

Котфей посмотрел на неё одним глазом (второй он прищурил для важности):

– А давай украдём твоё счастье обратно?

– У кого?

– У себя самой, – сказал Кот. – Ты же его раздарила. По кусочкам. Каждому клиенту по щепотке. Собери назад. Посмотри, кто и что у тебя взял. Может, ещё не поздно.

Яга хотела сказать, что это глупость, что счастье не собирается обратно, что она уже старая для таких экспериментов…

Но избушка вдруг согласно скрипнула и сделала шаг назад от обрыва.

– Ладно, – сказала Яга. – Чёрт с вами. Где мой лабораторный дневник?

– Под котлом, – мурлыкнул Кот. – Третья полка слева, если считать от печи.

Яга вздохнула, почесала кота за ухом и пошла искать дневник.

За окном падали листья. Избушка осторожно переступила с ноги на ногу. Где-то в лесу завыл Леший (опять у него кризис). А Котфей довольно зажмурился.

– Началось, – сказал он сам себе. – Мур.

ГЛАВА 1

В которой Царевна Несмеяна не смеётся, а Яга пытается поймать радость за хвост

Осень накрыла лес плотным одеялом из тумана и тоски.

Избушка стояла теперь не на краю обрыва – Котфей всё-таки уговорил её отойти на пару шагов назад, аргументируя это тем, что «клиенты не любят, когда им приходится сначала карабкаться в гору, а потом бояться упасть в пропасть сразу после сеанса». Избушка обиженно скрипела, но подчинилась: профессиональная этика превыше личных драм.

Яга сидела за столом и рассматривала лабораторный дневник.

Дневник был старый, потрёпанный, с пятнами от зелий и следом кошачьей лапы на обложке. На первой странице крупными буквами было выведено: «Рецепты. Важные. Не трогать!!!» А ниже, мелким почерком Котфея: «А если очень хочется – трогай, но потом не жалуйся».

– Ну и с чего начинать? – пробормотала Яга, кусая кончик пера. – Счастье украсть… Это вам не грибы в лесу собирать.

– Начни с вопроса, – лениво подал голос Котфей с печи. – Самого главного.

– Какого?

– Чего тебе не хватает лично тебе? Не клиентам, не лешему соседнему, а тебе. Вот прямо сейчас.

Яга задумалась. Прислушалась к себе. Почесала нос.

– Рыбы, – сказала она честно. – Я вчера всю съела, а сегодня забыла купить.

Котфей тяжело вздохнул и накрыл морду лапой.

– Мы так не взлетим, Яга. Ты вообще способна думать о чём-то, кроме желудка?

– А ты способен думать о чём-то, кроме рыбы?

– Я – кот, – парировал Котфей. – Я имею право. А ты – великая ведьма, целительница душ, повелительница стихий и просто красивая женщина в расцвете сил. Или ты забыла?

Яга хмыкнула, но перо отложила.

В этот момент в дверь постучали.

Точнее, не постучали, а робко поскреблись. Так скребутся мыши, когда знают, что в доме кот, но очень надеются, что кот сыт.

– Войдите, – каркнула Яга.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Царевна Несмеяна.

У Несмеяны был классический вид профессиональной страдалицы: глаза на мокром месте, губы бантиком, платочек в руках комкает. Она носила своё горе как брендовую сумку – с достоинством и напоказ.

– Здравствуй, Яга, – всхлипнула она. – Я опять к тебе.

– Вижу, – кивнула Яга. – Проходи, раз пришла. Садись. В ногах правды нет, а горя и без того хватает.

Несмеяна прошла, села на лавку и приготовилась плакать. Это было её второе после не-смеяния любимое занятие.

– Чего на этот раз? – спросила Яга, хотя уже знала ответ.

– Счастья хочу, – шмыгнула носом Несмеяна. – Надоело грустить. Все вокруг смеются, радуются, а я… я даже забыла, когда в последний раз улыбалась.

– А когда? – насторожилась Яга, вспомнив утренний разговор с Котом.

– Что – когда?

– Когда в последний раз улыбалась. Вспомни.

Несмеяна замерла. Плакать она умела, а вот вспоминать хорошее – не очень. Это было непривычно и даже как-то неприлично. Приличные царевны должны страдать, а не вспоминать радостные моменты.

– Ну… – протянула она. – Было дело…

– Давай, давай, – подбодрила Яга, доставая перо и открывая дневник на чистой странице. – Подробности нужны. Для науки.

Котфей на печи приоткрыл один глаз и одобрительно шевельнул ухом.

Несмеяна задумалась. Глаза её перестали быть мокрыми и стали задумчивыми. Это было уже достижение.

– Лет сто назад… – начала она неуверенно. – А может, двести… Я тогда маленькая совсем была. Гуляла во дворе. И нянька моя, старая такая, за мной бегала. И вдруг – бац! – споткнулась о ведро и растянулась прямо в луже. Вся такая важная, в переднике, а сидит в грязи и кряхтит.

Яга замерла с пером на весу.

– И что?

– И я засмеялась, – выдохнула Несмеяна и вдруг сама удивилась. – Громко так, на весь двор. Нянька сначала обиделась, а потом тоже засмеялась. Мы сидели в луже вдвоём и ржали, как лошади.

– И? – подтолкнула Яга.

– А потом мачеха вышла, – голос Несмеяны упал. – Увидела это безобразие и… няньку выпороли. А меня заперли в башне на три дня – чтобы не смеялась над старшими. И всё. С тех пор как-то не до смеха было.

Яга отложила перо.

Она смотрела на Несмеяну и видела не вечно плачущую царевну, а маленькую девочку, которую наказали за радость. Девочку, которая усвоила урок: смеяться – опасно. Смеяться – больно. Лучше не смеяться вообще, чтобы никто не пострадал.

– А нянька та? – тихо спросила Яга. – Что с ней?

– Уволили, – вздохнула Несмеяна. – Я потом её искала, хотела прощения попросить. Не нашла.

Она снова собралась плакать, но Яга вдруг резко хлопнула ладонью по столу.

– Так, – сказала она. – Хватит.

– Чего – хватит? – испугалась Несмеяна.

– Слёз хватит. Ты пришла за счастьем?

– Ну да…

– Тогда делать будем вот что. Зелье я тебе сварю. Но не сейчас. Сейчас ты пойдёшь в лес.

– Зачем? – округлила глаза Несмеяна.

– Найдёшь осину. Старую, кривую. Обнимешь её. И скажешь вслух: «Прости меня, нянька. Не твоя вина, что я смеялась. И не моя. Просто так вышло».

– Но няньки там нет! Там осина!

– А ты представь, – отрезала Яга. – Для этого воображение и нужно. Чтобы представлять то, чего нет, и чувствовать то, что было. Иди. Через час вернёшься – поговорим.

Несмеяна открыла рот, чтобы возразить, но Котфей с печи зевнул так выразительно, что она передумала и вышла.

Час спустя Несмеяна вернулась.

Она была мокрая (в лесу моросил дождь), с листьями в волосах и с совершенно странным выражением лица. Плакать она, кажется, разучилась.

– Ну? – спросила Яга.

– Обняла, – сказала Несмеяна. – Сказала. Осина скрипела.

– И что почувствовала?

– Не знаю… – Несмеяна помолчала. – Вроде как легче. Но странно. Я ведь не няньку простила, а себя, да?

Яга ничего не ответила. Она кивнула Коту и сделала пометку в дневнике:

Ингредиент №1. Радость.

Источник: Царевна Несмеяна (детское воспоминание).

Состав: смех + вина + запрет. Вкус: горьковатый, с кислинкой.

Свойства: открывается только после прощения себя.

Примечание: в чистом виде не употреблять. Требует разбавления другими ингредиентами.

Потом она подошла к котлу, зачерпнула ковшом что-то дымящееся и налила в кружку.

– На, выпей.

– А это что? – подозрительно спросила Несмеяна.

– Чай с мёдом. И малиной. Счастье, оно не в зельях, милая. Оно в мелочах. Горячий чай, тёплая изба, разговор по душам. Иди домой, проспись. Завтра, если захочешь, приходи – поговорим ещё. А не захочешь – не приходи. Ты уже сегодня получила больше, чем за сто лет слёз.

Несмеяна взяла кружку, отпила и вдруг… улыбнулась.

Негромко, неуверенно, краешком губ. Но улыбнулась.

– Спасибо, Яга, – сказала она и вышла.

Избушка согласно скрипнула дверью.

Котфей спрыгнул с печи и потёрся о ноги Яги.

– Ну что, – спросил он. – Первый ингредиент записала?

– Записала.

– И какой вывод?

– Вывод? – Яга посмотрела на догорающие угли в печи. – Вывод такой: счастье – это не когда всё хорошо. Счастье – это когда можно вспомнить то, что было хорошо, и не бояться, что за это накажут.

– Мур, – сказал Котфей. – Принимается. Но рыбы всё равно хочется.

– Завтра схожу на рынок, – пообещала Яга. – А сейчас – спать.

Она задула свечу и забралась на печь.

За окном шумел лес. Избушка тихонько переступала с ноги на ногу, убаюкивая хозяйку.

А в лабораторном дневнике на чистой странице осталась ждать следующая запись.

ГЛАВА 2

В которой Кот Баюн теряет голос, а Яга вспоминает, что такое хайп

Зима пришла неожиданно, как налоговая проверка.

Ещё вчера лес стоял серый и промозглый, а сегодня его накрыло пушистым одеялом снега, и сразу стало ясно: природа – та ещё эстетка, но с чувством юмора у неё туго. Потому что сугробы намело такие, что избушка утром не смогла открыть дверь и полчаса ругалась матом скрипом петель.

– Я тебе не снегоуборщик, – обиженно скрипела она. – Я дизайнерское решение с курьими ногами. Меня ценить должны, а не лопатой обметать.

– Помолчи, – цыкнула Яга, пихая дверь плечом. – Дизайнерское решение она. Сто лет не крашеная, петли скрипят, крыша течёт – вот это я понимаю, дизайн в стиле «бабушка на пенсии».

– Я вообще-то памятник архитектуры!

– Ты курятник на курьих ногах, – отрезала Яга и наконец вывалилась на улицу.

Снег хрустел под ногами так аппетитно, что захотелось его съесть. Яга даже попробовала – пригоршню. Потом чихнула и решила, что снег лучше оставить для красоты, а завтракать всё-таки кашей.

Котфей сидел на крыльце и смотрел в лес философским взглядом кота, который уже позавтракал и теперь готов рассуждать о вечном.

– Чего уставился? – спросила Яга.

– Думаю, – мурлыкнул Кот. – Снег – это же как чистый лист. Как новая жизнь. Как возможность начать всё сначала.

– Или как холод в жопе, – практично заметила Яга. – Ты бы лучше шёл в избу, философ. Вон, усы уже сосульками обросли.

– Это не сосульки, это эстетика.

– Это сосульки, – отрезала Яга и уже собралась идти варить кашу, как вдруг из леса донёсся звук.

Звук был странный. Кто-то пытался петь, но получалось у него примерно как у лягушки, которой наступили на горло, а потом извинились, но поздно.

– Это что? – насторожилась Яга.

– Это, – вздохнул Котфей, – наш местный селебрити. Кажется, у него кризис.

Из леса, спотыкаясь о сугробы и периодически проваливаясь по самые уши, вышел Кот Баюн.

Выглядел он ужасно.

Если обычно Баюн был звездой леса – шерсть лоснится, усы в колечко, голос поставлен так, что любая кошка заслушается, – то сейчас это был облезлый, несчастный и явно невыспавшийся экземпляр. Шерсть торчала клоками, усы обвисли, а в глазах читалась такая глубокая тоска, что хоть сразу в котёл кидай – получится зелье от всех болезней сразу.

– Яга! – простонал Баюн, падая в сугроб перед крыльцом. – Спасай!

– Чего разлёгся? – забеспокоилась Яга. – Вставай, простудишься! Котфей, тащи рыбу!

– Я не от рыбы! – взвыл Баюн. – Я от безысходности! Голос пропал!

– Как пропал? – не поняла Яга. – Ты же сейчас орал на весь лес. Я думала, там лось с похмелья.

– Это не орал, это я пел! – Баюн закрыл морду лапами. – Вернее, пытался петь. Раньше я спою – лес замирает, птицы замолкают, даже медведи плачут от умиления. А сейчас… сейчас зайцы уши затыкают и убегают! Белки шишками кидаются!

– Ну, белки всегда шишками кидаются, – резонно заметил Котфей, вынося в зубах вяленую рыбину. – У них характер тяжёлый.

– Но не в меня! – Баюн вскочил и заметался по двору. – Я звезда! Я легенда! У меня концерты по всему лесу, аншлаги, поклонницы, мерч с моей мордой на бересте! А теперь… теперь я никому не нужен! Мой голос звучит как… как…

– Как дрель, – подсказал Котфей, с хрустом откусывая рыбе голову.

– Да! – согласился Баюн и тут же обиделся. – Подожди, ты почему мою трагедию рыбой заедаешь?!

– А что, надо твоей трагедией закусывать? – удивился Кот. – Не, рыба лучше.

Яга вздохнула, подняла Баюна из сугроба и затащила в избу.

В избе было тепло и пахло травами. Баюн немного отмяк, отряхнулся и уставился на Ягу глазами, полными надежды.

– Ты же ведьма, – сказал он. – Ты всё можешь. Свари мне зелье, чтобы голос вернуть. Чтоб как раньше – мощно, красиво, за душу брало.

– Ага, – кивнула Яга, доставая лабораторный дневник. – И чтобы заодно белки не кидались?

– И чтобы белки не кидались, – с готовностью подтвердил Баюн. – И вообще, чтобы все меня любили.

– Так, – Яга уселась за стол и приготовила перо. – Давай по порядку. Когда голос пропал?

– Неделю назад.

– А что случилось неделю назад?

Баюн замялся. Переступил с лапы на лапу. Потом признался:

– Концерт был. Юбилейный. Тысячный концерт в этом лесу. Я решил спеть что-то особенное, новое. Сочинил балладу про любовь и безнадёгу. Думал, все будут рыдать. А они…

– А они?

– А они сказали, что это не вставляет, – выпалил Баюн. – Что я, мол, уже не тот. Что раньше лучше было. Что старьё пою. И ушли на полпесни.

Яга присвистнула.

– Жестоко.

– А то! – Баюн снова собрался заметаться по избе, но Яга придержала его за шкирку. – Я же старался! Я душу вложил! Я эту балладу три дня сочинял, рифмы подбирал, образы вылизывал!

– Три дня – это для баллады, конечно, серьезный срок, – вставил Котфей, который уже доел рыбу и теперь умывался на печи. – Моцарт, говорят, свои сонаты быстрее писал.

– Ты вообще молчи, философ доморощенный! – огрызнулся Баюн. – Тебя никто не просил!

– Меня никогда не просят, – философски заметил Кот. – Я сам прихожу. С советами.

Яга почесала переносицу. Случай был сложный. Несмеяна – та хотя бы знала, где у неё радость спрятана, хоть и с виной пополам. А этот… этот вообще не понимал, что случилось.

– Скажи, – спросила она. – А когда ты в последний раз пел не для публики?

Баюн замер.

– В смысле?

– В прямом. Когда ты пел просто так. Для себя. Или для кого-то одного. Без сцены, без зрителей, без мысли о том, как это оценят.

Баюн открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что вопрос поставил его в тупик.

– Ну… – протянул он. – Не помню. Наверное, давно. Зачем петь для себя, если можно петь для всех?

– Затем, – вздохнула Яга, – что для всех – это работа. А для себя – это… это как рыбу ловить.

– Что? – не понял Баюн.

– Рыбу ловить, – повторила Яга. – Можно ловить, чтобы продать. А можно – чтобы съесть самому. Во втором случае процесс приятнее, потому что ты не думаешь, сколько за неё дадут.

Котфей с печи одобрительно мурлыкнул – то ли от аналогии с рыбой, то ли просто так.

Баюн задумался. Потом спросил:

– И что мне делать? В лес идти, кому-то спеть?

– Нет, – сказала Яга. – В лес идти, но не петь. Слушать.

– Чего?

– Тишину. Снег. Ветер. Как деревья скрипят. Как снег под лапами хрустит. Посиди, послушай. А потом, если захочешь – попробуй повторить. Не голосом, а… ну, не знаю. Нутром.

Баюн смотрел на неё как на сумасшедшую.

– Ты хочешь, чтобы я, великий артист, сидел в лесу и слушал, как снег хрустит? Это что за шаманство?

– Это называется «вдохновение», – ответила Яга. – Но ты можешь называть это шаманством. Мне не жалко.

– А зелье?

– Зелье будет, – пообещала Яга. – Но сначала – лес. Иди, не замерзай только. Вон, Котфей даст тебе свои валенки.

– У меня нет валенок, – удивился Кот.

– А ты дай. Поделись. Ты же философ.

– Я – кот. А коты валенки не носят. И вообще, я без валенок, но с принципами.

Баюн махнул лапой и вышел. Валенок ему никто не дал, но он и не просил.

Он вернулся через три часа.

Яга уже начала беспокоиться, даже высунулась в окно пару раз – не замёрз ли артист, не съел ли его кто. Но Баюн пришёл сам. Весь в снегу, с сосульками на усах, но с каким-то странным светом в глазах.

– Ну? – спросила Яга.

Баюн молча сел у печи, отряхнулся и сказал:

– Я слышал.

– Что?

– Снег. Он… он по-разному хрустит. Если идти медленно – одно. Если быстро – другое. Если ветер – третье. И ветер тоже поёт. По-своему. Без слов, но… я прям слышал мелодию.

– И?

– И я попробовал подпеть. Тихонечко. Для себя. Негромко, чтобы даже зайцы не слышали.

– И что?

Баюн закрыл глаза и… запел.

Это была странная песня. Без слов, без ритма, без привычной его слащавой красивости. Это было похоже на ветер в ветвях, на скрип снега, на далёкое эхо. Голос у него всё ещё сипел, срывался, но в этом было что-то настоящее.

Яга замерла.

Котфей перестал умываться.

Избушка скрипнула и затихла, прислушиваясь.

Баюн допел и открыл глаза.

– Ну как?

– Это было… – Яга подбирала слова. – Это было про что-то. Я не поняла про что, но про что-то важное.

– Это было про зиму, – сказал Баюн. – И про меня. Впервые в жизни я пел не для того, чтобы понравиться, а потому что не мог не петь.

Яга кивнула и открыла лабораторный дневник.

Ингредиент №2. Вдохновение.

Источник: Кот Баюн (кризис звезды).

Состав: желание нравиться + провал + тишина + попытка подражать ветру.

Вкус: свежий, морозный, с нотками отчаяния в начале.

Свойства: приходит только тогда, когда перестаёшь за ним охотиться.

Примечание: работает даже с испорченным голосом. Особенно с испорченным голосом.

Она закрыла дневник и посмотрела на Баюна.

– Зелье тебе всё ещё нужно?

– Не знаю, – честно признался Баюн. – А что, нужно?

– Думаю, нет. Ты уже получил, зачем пришёл.

Баюн подумал, кивнул и вдруг спросил:

– А можно я иногда буду приходить? Просто петь. Для вас. Без зрителей.

– Можно, – разрешила Яга. – Но предупреждай. А то Котфей рыбу любит в тишине есть.

– Я вообще много чего люблю в тишине, – подтвердил Кот. – Например, спать. И философствовать. И спать.

Баюн улыбнулся – впервые за весь день – и ушёл в лес, напевая что-то тихое, почти неслышное.

А Яга повернулась к Коту.

– Слушай, а ты заметил? Он же ушёл счастливым. И я ничего не варила.

– Заметила наконец? – лениво потянулся Кот. – Ты не зелья им варишь, Яга. Ты им зеркала подносишь. А счастье – это когда в зеркало смотреть не страшно.

– Это ты сейчас красиво сказал. Запишешь?

– Я кот. Я говорю – не записываю. Это ваша, человечья, дурь – всё конспектировать. Моё дело – мурчать и мудрить.

Яга хмыкнула и полезла на печь.

За окном тихо падал снег.

Где-то вдалеке снова запел Баюн – теперь уже громче, увереннее, и в его голосе действительно слышался ветер.

ГЛАВА 3

В которой Леший ищет покой, а находит нервный срыв посреди зимнего леса

Февраль в этом году выдался злым.

Морозы стояли такие, что птицы замёрзли на лету и падали вниз маленькими ледышками. Белки сидели по дуплам и грели друг друга коллективным негодованием. Даже волки, которые обычно радовались любой погоде, потому что в мороз зайцы быстрее устают, и волкам проще охотиться, – даже волки жаловались на жизнь и просились к Яге погреться.

Яга никого не пускала.

– Я вам что, гостиница «Лесная сказка»? – ворчала она, затыкая двери тряпками, потому что щели всё равно дули. – У меня избушка на курьих ножках, а не отель «Хилтон». Идите к чёрту.

– К чёрту далеко, – скулили волки. – А у тебя печка.

– Печка моя, – отрезала Яга. – И кот мой. И рыба моя. Всё моё. Идите лесом.

Волки уходили лесом, проклиная скаредную ведьму, а Яга грелась на печи рядом с Котфеем и чувствовала себя счастливой. Потому что счастье – это когда у тебя есть печка, кот и рыба, и никто не лезет в душу.