Фелиция

Мариана Мортейн

Фелиция

О, моя Фелиция, ты никогда не покинешь меня.

Зима в этом году выдалась бесчеловечной. Но недуг, поразивший мою бесценную супругу, оказался куда беспощаднее смертного хлада, вонзавшего в плоть свои ледяные иглы. Болезнь выжигала её изнутри, превращая некогда цветущую женщину в бледную тень былой красоты, а меня – снаружи, иссушая мою душу. Каждый вечер, уединившись в сумраке нашей опочивальни, я наблюдал, как зловещий, лихорадочный румянец расцветает на её впалых щеках. Не была она никогда в чужих – да и в собственных – глазах идеалом красоты или изящества, но в моих глазах.... О, только Господу ведомо, какой была она для моего взора! Облик Фелиции миру казался невзрачным и случайным, но для меня в нём была заключена вся истина моего бытия. Мне была бесконечно дорога её мягкая, женственная полнота – та величавая, барочная избыточность форм, что так редко встречается в нашем мире. В изгибе её плеч, напоминавшем тяжёлые, безмолвные контуры античного кумира, чья избыточная, почти греховная мягкость в мерцании догорающих ламп казалась плодом галлюцинаторного бреда, всё ещё таилось неистребимое, почти лихорадочное тепло. Руки Фелиции, округлые и белые, прежде были моим единственным приютом от удушливой мирской суеты. Теперь же в их щедрой, пасторальной нежности я видел лишь трагический диссонанс с неумолимым торжеством распада. Взгляд мой, отягощённый невыразимым страданием, медленно поднимался выше – к её лицу, которое в дрожащем, призрачном сиянии канделябров казалось поблекшим ликом на древнем, тронутом тленом пергаменте. Прежняя мирная мягкость её черт истончилась, сделавшись почти прозрачной, точно лилейная вуаль. Её губы, некогда напоминавшие цветом спелый гранат, теперь приобрели оттенок застывшего воска, а в уголках их залегла скорбная тень. Её очи, большие и тёмные, теперь горели неестественным блеском – тем ужасающим сиянием, что предвещает скорую смерть.