Мария Миронова.

Живая летопись Красноармейска: от села Муромцева до наших дней



скачать книгу бесплатно

Село моего детства и юности моей. Сельская жизнь

Село Муромцево вошло в мою же сельскую судьбу со всеми житейскими подробностями, с обычаями, которые ушли в прошлое, но сохранились в памяти человеческой. Не отпускает память того, что прожито мною. Одно дело, когда пережитое осталось где-то далеко и забылось… И совсем другое когда это продолжает жить вместе с тобой, и ты ходишь по этой земле, видишь то, что было дорого и имело значение в твоей жизни. И если говоришь о прошлом, то в прошлое ушла не земля, на которой мы живем. Земля наша, слава Богу, живёт и жизнь несёт. А в прошлое ушли названия отдельных земельных угодий, и такое бывает во всех поселениях. Каждое поле и прилежащий к селению лес, каждая гора и даже пруд имеют свои названия, – названия, которыми нарекли эти места сами жители поселения. И эти названия служат как бы ориентиром в движении да и в делах сельских. Например, на краю села было место, которое называли «Заяцкой». Называли за то, что сельские грибники встречали там зайцев.

Была «Моховая» гора, у подножья её был плотный мох. А зимой «Мохова» гора служила лыжникам.

 
Сельские зарисовки
Я летний утренний рассвет
На тропке полевой встречала,
Все в сельской жизни примечала,
А в ней чего уж только нет…
 
 
Все на слуху и на виду
В хозяйстве сельском утром ранним,
И утки плавают в пруду,
И порознь петухи горланят.
 
 
Я знала поле, где овес,
Гороховое поле знала,
Грибная рощица берез
К ржаному полю примыкала.
 
 
Был ко всему мой интерес —
На корм скоту тянулась вика.
А я шла за черникой в лес,
На вырубку – за земляникой.
 
 
Там в зарослях ручей вздыхал,
И родника сердечко билось,
И ястреб высоко летал,
А мне все это пригодилось…
 
 
Теперь мне есть о чем писать,
И есть что вспомнить, повествуя,
Хоть мне пришлось и поменять
Жизнь сельскую на городскую.
 
 
И, если может кто понять,
О сельской жизни я тоскую.
 

Село моего детства – Муромцево – выходило из двух улиц деревянных сельских домов. Место, на котором красовалось наше село, было гористое. Внизу, краем села несла свою родниковую водичку речка «Плакса».

 
И к ней косогором тропинка
Сквозь чащу черемух вилась,
Прозрачная наша быстринка —
За что ж она «Плаксой» звалась.
 

Во всей местности вокруг села много было родников. От речки «Плаксы» остался ручеек, заросший ивняком, а путь его, то прекращается, то снова появляется. Изменился вид местности, поменяли своё направление и дороги.

Сама «Плакса» ушла в плотину, надобность которой была необходима предприятию. Вода в «Плаксе» была очень холодная и прозрачная, очень хорошо просматривалось дно ее с отшлифованными камешками. Нам, детям, было интересно глядеть в ее устье, где она впадала в речку Ворю, которая несла свои воды медленно, а Плакса быстрым ходом вносила себя в мутноватую Ворю.

И в этом месте, когда мы приходили на Ворю купаться, то обязательно стояли в холодной воде Плаксы до тех пор, пока ноги замёрзнут, а затем греть ноги переходили в воду Вори, она была тёплая.

 
…И меня учила плавать
Речка детства моего.
Заросла осокой заводь,
Было детство. Нет его.
 

Дорога, по которой мы ходили к речке Воре, проходила у опушки леса – с одной стороны, а с другой стороны был зеленый луг, краем которого и бежала наша Плакса к Воре. Этот луг облюбовали кочевые цыгане. В то время, в 30-40-е годы прошлого века, можно было часто видеть табор кочевых цыган с детьми на повозках. Ну, а на лугу близ села им было раздолье: рядом вода ключевая и они разводили костры, готовили еду и…пели. Родители нам не разрешали ходить к цыганам, но мы все-таки бегали к ним иногда. А они, вроде бы для нас и пели, и плясали.

На занятия с детьми, на воспитание в нас хороших манер у наших родителей времени не было. А для нас был наглядным примером сельский труд наших родителей, которые работали от зари до зари. Поэтому сельские дети были послушными, воспитанными и дружными. И, как могли, помогали родителям. Лодырей и разбойников среди нас не было. А хорошим манерам нас учила жизнь.

 
А иногда мне наше детство снится —
Как ворошили сено на лугу.
Мы у своих родителей в долгу
За то, что приучали нас трудиться.
 
 
Раздолье было на колхозном поле,
Вставали с солнышком и на прополку шли,
Так мы в себе воспитывали волю.
Пололи. Поливали. И росли.
 
 
А в сентябре нас принимала школа:
Без формы. Без цветов. Ходи – учись!
Не знало наше детство кока колы,
Но знало слово русское – трудись!
 

В летнее время в селе все рано просыпались и взрослые и дети. Взрослые доили коров и сгоняли их в стадо.

 
А на заре пастух на дудочке
Селу играл подъем!
И ребятня хватала удочки
И – босиком на ближний водоём.
 

Встретить вечером свою корову из стада входило в обязанность детей. В жаркие дни коров пригоняли домой и в полдень. Идет, бывало, наша Рыжуха уставшая, возбужденно машет хвостом, отбиваясь от слепней. А вечером, когда возвращалась из стада, подходила к дому не спеша и так горячо дышала, и сама она была горячая, что рядом с ней было тепло и пахло от нее чем-то таким особенным, что трудно передать, но запах тот, который приносила с собой корова из леса и лугов, я ощущаю до сих пор.

Дети школьного возраста числились в селе рабочей силой. Мальчишки поливали огород, каждый свой, а воду носили из прудов. В каждой русской избе была русская печка, и в обязанности девчонок входило истопить утром печку и накормить всех, кто дома. Ходили на прополку колхозного овощного поля.

На прополку вставали рано, в четыре часа утра, а когда начинало сильно припекать солнце, уходили на отдых.

 
Помню, мама, как ты нас растила —
Четверо нас было – мал-мала,
На покос и в поле нас водила,
Выучку крестьянскую дала.
 

Когда созревали лесные ягоды: земляника, черника, то мы, девчонки, собирались гурьбой и шли в лес за ягодами. Ходили и поодиночке на вырубку, где вокруг пней была крупная земляника. Ходили без боязни, не было разбоев, нападений на людей. Да и люди были другими: спокойными, дружными.

 
Память
Иногда мне мешает уснуть,
Что приходит на память из детства.
И пускаюсь я мысленно в путь,
Тороплюсь ко всему приглядеться:
 
 
Вот иду по росе босиком
С кузовком в земляничную пору,
Утро пахнет парным молоком —
Значит, стадо сгонять будут скоро.
 
 
Слышу: будто бы филин кричит,
Бор сосновый горит позолотой,
Вот ручей говорливый журчит —
Он мне ноги студил до ломоты,
 
 
В летний зной освежал и бодрил,
Я светлее воды не видала!
Он рекой полноводной мне был —
С ним и детство мое убежало…
 
 
Вспоминаю, ресницы дрожат,
И касается сердца тревога.
Это было лет – много назад,
Под уклон повернула дорога.
 

Групповые походы в лес за ягодами вырабатывали в нас самостоятельность и коллективизм. Вот, бывало, набредешь на полянку с обилием ягод, и радость захватит сердце, и страх: а вдруг пока одна их собираешь, то отстанешь от всех – потеряешься. Тогда кричишь на весь лес спасительное – «Ау! Быстрее ко мне все! Я на ягоды напала!» – и все бежали на помощь к тому, с кем такое случалось. Но были в наших ягодных партиях и такие, что только себе. Набредут на большие ягоды и затаятся. Собирают быстро, лишь бы не поделиться найденным. Такое явление не оставалось не замеченным и на следующий день этих «загребущих» в нашем отряде уже не было. Меняли время выхода и уходили без них.

Из всех наших ягодных похождений, один поход был неудачным. Собирали мы чернику в лесу и вдруг вышли к «синему» озеру. Ну, а выйти к озеру и не искупаться – недопустимо. Плавать умели все, учились в сельских прудах и в Воре. Решили переплыть озеро туда и обратно. Ещё и половины не проплыли, вдруг Лиза, одна из подруг, развернулась и поплыла обратно, с испугом в лице. Когда я спросила: «Почему вернулась?» Она крикнула: «Я задела ногой за корягу. Нога болит». Вернулась и я. Когда мы с ней вышли на берег, то обе пришли в ужас: ступня ее ноги была в крови. Мы пробовали смыть кровь водой, но кровь снова заливала ногу. Мы испугались и стали перевязывать ногу головным платком. Переплывшим на другой берег девчонкам мы кричали: «Не плывите обратно, опасно!». По берегу они прибежали к нам. К нашей неожиданности, к озеру пришли купаться отдыхающие из дома отдыха, расположенного недалеко. Они осмотрели ногу и сказали: «Это виновата не коряга, а крупная рыба. На середине ступни следы зубов крупной рыбы». Когда Лиза тянула ногу из её пасти, то второй укус пришелся на большой палец, который был почти откушен.


1921 год. Сход жителей села Муромцева по вопросу ликвидации безграмотности («ликбеза»). В третьем ряду снизу, в белой шапке-папахе – старший брат Марии Мироновой – Александр Михайлович Лапутин (род. в 1911 г., служил в армии звании старшего лейтенанта на границе СССР в городе Гродно, погиб в 1941 г.). В нижнем ряду слева: Махаркова Оля, Шашанова Ф., Саввина Клава, Мягкова Зина (в чёрном платке). Справа в третьем ряду – мальчик с барабаном – Толя Шашанов, рядом с ним – Воздвиженская Элла Дмитриевна.


Отдыхающие унесли на руках нашу Лизу в дом отдыха, и там ей оказали первую помощь – обработали и перевязали ногу. Отправили всех нас домой на автомашине, а здесь мы сдали нашу Лизу в больницу. Нога зажила.

Но с той поры мы стали знать, что в Синем озере водится хищная рыба – щука. Хоть за ягодами мы продолжали ходить, но в Синем озере больше не купались. Боялись.

Вспоминают сельчане

Село наше возвышалось на взгорье: на самом высоком месте – церковь. Строили её в 1840 году, частично, на паевые взносы сельчан.

 
И церковь на горе стояла —
Святое место прихожан.
Она крестила и венчала,
Народ чтил духовенства сан.
 

На колокольной башне было семь колоколов: один большой – главный, по два малых слева и справа от большого, и ещё два маленьких с обеих сторон венчали как бы полукруг.


Храм Николая Чудотворца в селе Муромцево


Перед началом праздничной церковной службы совершался Благовест – колокольный звон. Когда колокольный звон разносился по округе, а было это в дни прихода верующих в церковь, то всё видимое в эти дни как бы преображалось. Кроме веры колокольный звон придавал прихожанам энергию и уверенность, чтобы превозмочь тягость жизни. По особому торжественно воспринимался звон, когда основному, большому колоколу, вторили малые колокола. Таких торжественных дней было не так много в году: Благовещенье, Пасха, Троица, Николин день – это престольный праздник в селе. По обычным воскресным дням звонили только в большой колокол. В праздничные дни, доставали сельчане из сундуков свои лучшие одежды, наряжались и, забыв об усталости, шли к Богу.

В старину, звоны в колокола имели названия:

Красный звон – совершался при церквях и монастырях. Это был подбор колоколов по голосам – гаммой. Эти звоны совершали умелые звонари. Встарь такие звонари ценились.

Полный звон – это перезвон колоколов в большие святые праздники. Звонить во все колокола было забавой на Святой неделе Пасхи. Звон начинали во все колокола попеременно, начиная с большого до маленьких колоколов и обратно.

Освещение воды сопровождалось звонарями на другой лад. Иной звон сопровождал и умерших: один звонит, другой подзванивает.

Все звоны совершались по обряду.

Так было, но пришло другое, недоброе время – началось глумление над храмами. В 1929 году в селе Муромцеве объявились безбожники-энтузиасты, назначенные в «эти должности» кем-то, и принялись они разрушать Храм.

Сельчане были против такого самоуправства, но активисты-безбожники с транспарантами, укрепленными на двух палках, ходили по селу и вокруг церкви, крича: «Бога нет! Долой попов!» А что было написано на красном полотне, сельчане не помнят.

У тех людей, которые разрушали и растаскивали всё, что относилось к Храму, было ещё «звание» – «борцы», так называли они себя сами. Вряд ли знали эти «борцы», за что боролись, а вот в глазах оставшихся в живых сельчан, спустя несколько десятилетий, просматривается ненависть и страх от той «борьбы», которую им пришлось пережить.

Помнят сельчане, как в 1929 году те же «борцы» снимали колокола с церковной колокольни. Сначала – большой. Опустили его на пол колокольни, а потом сбросили на землю. Говорили, будто бы он разбился. Малые колокола тоже сбрасывали на землю, но они остались целыми. А что с ними было потом, никто не помнит.

 
Русь Святая
Русь святая! Храни свою веру,
Православную веру храни!
Лжи и зла ты изведала меру —
Распрямись, и слезы смахни.
 
 
Было. Было над верой насилье,
Было – с храмов снимали кресты.
Слава Богу! Прозрела Россия —
Вновь наладила к храмам мосты.
 
 
Веру в правду мы не износили,
Мы её приглушили, скорбя,
А у Бога прощенья просили
За себя, каждый сам за себя.
 

После снятия колоколов сельская церковь продолжала действовать, но уже без звона. Продолжал править приходом отец Николай Петрович Поспелов, а старостой церковным был Николай Васильевич Мягков.

Примерно в то же время разрушили и Коськовский монастырь, располагавшийся примерно в двух километрах от села Муромцево. По рассказам старожилов, в монастыре, кроме Храма были два жилых деревянных дома. Один из них – двухэтажный, другой – одноэтажный. В этих домах жили монахини, служители Храма и монатырские служащие. При монастыре было небольшое подсобное хозяйство и постройки для содержания небольшого количества домашнего скота. При монастыре также работала и кузница.

При монастыре был и содержался в хорошем состоянии плодоносящий фруктовый сад. Вокруг всего сада был вырыт пруд.


1930-е годы. Жилой деревянный дом Коськовского монастыря. На балконе видны монахини – жители этого дома. Хорошо виден ухоженный двор с ровно постриженными кустами. За домом начинался фруктовый сад.


В монастырском хозяйстве существовали два пруда. Один пруд называли Чистым – Священным. В нём купались, и его берега были обложены камнями. Вокруг Чистого пруда в священные праздники монахини совершали религиозные обряды, во время которых они одевались в длинные белые рубахи. Второй пруд, находившийся во фруктовом саду, имел дурную славу. Говорят, что там находили утопленных младенцев…

После разрушения Храма монахини некоторое время продолжали жить в двух монастырских домах. Выселили их перед началом Великой Отечественной войны в связи с тем, что монастырская территория вошла в «трассу» строящегося испытательного полигона. А для строительства полигона стали приезжать люди из разных областей: Калужской, Вологодской и др. Расселяли их в близлежащих сёлах, в том числе и в монастырских домах.

В 1929–1930 годах в стране началась коллективизация. Не замедлила она прийти и в наше село. Председателем колхоза избрали жителя села Борисова Николая Васильевича.

В это время много произошло событий, связанных с нарушением жизненного уклада людей и их судеб. До коллективизации сельчане имели в округе землю – каждый свой надел. Сеяли рожь, овёс, выращивали овощи, были и травяные угодья – заготавливали сено для домашнего скота.

 
То время жатвой называли —
Когда в делянках хлеб созрел,
И уходили жать серпами
Сельчане, каждый свой надел.
 

Но всё это было нарушено. Для организации колхоза сельчан обязали сдать всю живность, что имелась в личных подворьях, в общий колхозный скотный двор. И сельчане вели: коров, лошадей, овец и несли нажитый ими нехитрый крестьянский скарб. На окраине села сами же сельчане и построили общий скотный двор, но далеко не все горели желанием отдать всё, что наживалось десятилетиями.

В селе были многодетные семьи и каждый хозяин спрашивал себя: «Чем кормить семью?» Ответа не было. На этой почве были распри и разлады в семьях. Не приходили к общему мнению в этом деле взрослые сыновья с отцами: сыновья – за коллективизацию, отцы – против. Некоторые сельчане бросали всё и уезжали из села навсегда, некоторых раскулачивали и выселяли. В селе было таких три дома: Большаковы, Трындины и Алонцевы – их раскулачили и выслали, а куда?!. Конфискованный дом купца Алонцева определили под сельскую школу-четырёхлетку. В доме Трындина, который стоял на возвышенном месте против церкви, – разместился сельский совет. Председателем сельсовета вначале был А. Подуваев – из рабочих. В дальнейшем – житель села Муромцево А.М. Лапутин.

Дом Большакова кто-то купил из сельчан. Это была обычная сельская изба, но Большаков имел в этой избе свой магазин и снабжал сельчан всем необходимым: сахаром, спичками, солью и др. мелким товаром. Покупки он отпускал в долг, если нечем было расплатиться покупателю. Должники записывались в специальную книгу, а при возможности расплачивались. Сельские дети, в свою очередь, помогали держателю лавки: приносили воду из колодца, выпалывали сорняки в огороде.

Одним словом, жили люди просто – без затей, есть самое необходимое на сегодня – и хорошо!

В каждой сельской избе была русская печка, а хлебу, испечённому в русской печке, нет сравнения ни с каким другим хлебом.


1931 год. Жители села Муромцева.

Верящий ряд (слева направо): Новиков Александр, мой брат Лапутин Александр Михайлович, Дубов Петр Васильевич.

Нижний ряд (слева направо): Рослов Петр Михайлович, Савин Пётр Макарович, Шашанов Анатолий Иванович, Рухманов Иван Яковлевич.


Тех из селян, кто поверил в Советскую власть и колхозы, кто считал своим долгом работать в коллективном хозяйстве, их не надо было агитировать. Вступившие в колхоз активисты начали строить новое село. Они на фото.

Эти люди хотели, чтобы село продолжало жить, и они строили эту жизнь. Строили скотные дворы, силосную башню и сельский клуб. Силосная башня стоит по сей день за ограждением из колючей проволоки (так же, как и Храм). Строителей этих уже нет в живых. Но, вглядываясь в их лица, хочется думать, что они верили в лучшее будущее и строили его.

В 1939 году, когда на предприятии (в то время – Софринский полигон об этом будет сказано дальше), возникла необходимость расширять трассы и строить рабочие объекты, в это время судьба села Муромцева решалась не в пользу сельчан. Судьба осталась судьбой. Но было вынесено решение о сносе населенных пунктов, которые оказались в зоне будущего оборонного предприятия. Итак, по сложившимся обстоятельствам, начался снос сёл: Муромцева, Коськова, Лукьянцева и деревень: Кресты, Ряплово и других.

Половину села Муромцева успели снести до начала войны. Этой половиной были дома тех, кто был связан с колхозом. И переселили их в село Царёво. А колхоз сельский, как-то механически, перешёл в подсобное хозяйство полигона.

Вторая половина села просуществовала на своём месте все военные годы и, потом до 1951 года, и все эти годы действовала церковь. Настоятеля Храма о. Николая (Поспелова Николая Петровича) сменил ещё перед войной или в первые годы войны о. Владимир Тростин, родной брат о. Евгения Тростина – известного и почитаемого местными православными людьми священника Спасской церкви села Петровского. А в начале 1950-х годов в церкви стал служить другой, молодой священник – отец Леонид (к сожалению, фамилию его сейчас вряд ли кто знает). Зато все запомнили, что он был молод и красив собой. Да и приход пополнился: в церковь стало ходить много молодёжи, ранее не верующих. Все церковные обряды совершались: крестили младенцев, венчались супружеские пары, отпевали усопших. У работников поселкового совета, что располагался на территории фабрики, с молодым служителем церкви контакта не получилось. С их стороны оказывалось давление и на сельский совет о прекращении службы, но церковь действовала до сноса второй половины села. Все эти годы люди ходили в Храм и молились. И всё-таки, прослужил о. Леонид недолго. Вызванный им ажиотаж среди местных жителей, и особенно молодёжи, не понравился властям, и его быстро убрали с нашего прихода. Говорят, что его отправили служить срочную службу в армию.

Пришло время к сносу второй половины села. Шёл 1951 год. Лето.

Прежде собрали сельский сход – собрание посреди села. На собрании присутствовал директор полигона – Д.Н. Иванов. Сельчанам не нравился грубый подход к ним – переселение выглядело насильственным. Ломали дома, не предоставив временного жилья людям. Они стояли и не знали, куда им деться. Сельчане пытались изложить свои требования, но все требования были отвергнуты. Это привело к инциденту: «поговорили кулаками». Но вскоре этот шум был приглушён. А у людей не было выбора, – они же работали на полигоне.


Ломали их дома. Ломали судьбы людские уже надломленные коллективизацией и военным лихолетьем.


Одновременно с переселением второй половины села началось и повторное глумление над Храмом и над земельными угодьями вокруг Храма и села.

Очередные «борцы» тащили из Храма всё. Люди были присланы, как говорили сельчане, не только с полигона. А может, и не посылал их никто, а самозванцы во все времена были. Они сняли два креста с церковной башни. Из воспоминаний приближенных к церковной службе существовали такие данные: 56 кг серебра в одном кресте и около 70 кг в другом. Кто имел отношение к разорению храмов, тем, видно, пригодилось и это.


Пробовали разрушать стены Храма, но церковь не поддалась. При этих разбойных «работах» один человек из присланных упал с высоты колокольни и погиб. Старушки тихо шептали: «Бог наказал». Можно ли переиначить то, что было?!


Что было – то было.

Церковь была обнесена массивной чугунной оградой. Разобрали и её. В этой ограде были захоронения знатных сельчан. Были богатые, из чёрного гранита, фамильные памятники – надгробья, кресты. Всё нарушено.

Нарушено и сельское кладбище, что было на крутой горе. Когда на этой горе работал экскаватор, то из ковша вместе с землёй сыпались кости. Вспоминают всё это сельчане, а по телу – мурашки, ведь это кости их предков. Жутко. Но это было.

 
Было
Прохожу, где село моё было…
Загражденье колючее там.
Это боль мою разбередило:
За колючей оградою – Храм.
 
 
Храм, в котором меня окрестили,
Православной меня нарекли,
Кроме стен – всё из Храма тащили —
И кресты, и святых унесли…
 
 
Было! К Храмам бунтарство приспело —
Разрушали святые места.
…Рушить Храмы – греховное дело
Дело тех, чья душа нечиста.
 
 
Виноватых теперь не узнают —
У таких не бывает лица…
 

Вторую половину села переселили на Балсуниху в 1952 году.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное