Мария Жукова-Гладкова.

Лесные невесты



скачать книгу бесплатно

© Жукова-Гладкова М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Защитникам парка Интернационалистов от застройки посвящается



Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами и событиями может оказаться лишь случайным.



Пролог

За 15 лет до описываемых событий

Женька умирала. Нас с ее парнем пустили в реанимацию, потому что всем все было понятно. Не знаю, можно было бы спасти Женьку, если бы она оказалась не в сельской больнице, а в дорогой городской клинике с самым современным оборудованием. Мне казалось, что Женька сама не хочет жить после случившегося. Насильники сбежали, и навряд ли их будут искать с большим рвением. Это была «золотая» молодежь, которая успела прославиться в нашем районе своими кутежами. Они здесь многих достали. Но ни жители окрестных деревень, ни мы, детдомовские, ничего не могли сделать. Имен и тем более фамилий насильников Женька не знала, они называли друг друга странными прозвищами, но она запомнила много деталей и теперь спешила рассказать их нам.

Следователю она ничего из этого не сказала, она только просила позвать нас. Нам по ее просьбе позвонила нянечка. Мы примчались, нас пустили – и Женька говорила и говорила, слабея с каждой минутой. Но она держалась, чтобы успеть сказать все. И она просила нас не пороть горячку, а отомстить только тогда, когда мы станем сильными, взрослыми и богатыми – то есть такими людьми, с которыми считаются. Женька не хотела, чтобы мы как-то пострадали. Мы должны быть осторожными. Мы должны подождать. Пусть придется ждать долго, но это лучше, чем пострадать. Она сказала, что будет помогать нам оттуда, будет молиться за нас там. Просила похоронить ее рядом с бабушкой. Мы обещали назвать наших детей Женьками, ведь это имя подходит и мальчику, и девочке.

Она умерла, держа нас за руки, одна ее рука лежала в моей, вторая – в руке ее парня, с которым у них была первая любовь. До секса у них еще не дошло! Он относился к ней трепетно. Был только первый поцелуй. И мы были еще совсем юными. А эти сволочи… Я точно помню минуту, даже секунду, когда Женькина душа отделилась от тела. Я это видела или, скорее, почувствовала.

Тот проклятый дом мы все-таки сожгли. Причем показал нам путь один из охранников – и мы проскочили не замеченными ни людьми, ни камерами. Охранник был деревенским мужиком, знал о происходящем в «элитном поселке» и не представлял, как с этим бороться.

На Женькины похороны пришел весь наш детский дом, было много деревенских, приехал какой-то мужик из районной администрации, говорил правильные слова. Но насильников так и не наказали. Их просто не искали, хотя знали, из какой они компании. Сотрудников правоохранительных органов тоже можно было понять просто по-человечески.

Ведь они знали, что даже если дело и откроют, то быстро закроют то ли из-за отсутствия состава преступления, то ли доказательств, то ли еще на каком-нибудь основании; свидетели, если такие вообще найдутся, откажутся от своих показаний. Да еще и особо рьяные или честные сотрудники могут получить по шапке. Кому нужна лишняя головная боль?

Оказалось – нужна. Только, конечно, не головная боль. Месть.

Глава 1

Можно сказать, что я за один день лишилась и мужа, и работы. Вообще-то я оптимистка, и мой девиз: «Все, что случается, – к лучшему». В конечном счете так и оказалось, но в те дни мне было паршиво.

С мужем мы прожили почти пять лет, первые два года из них были самыми счастливыми в моей жизни. А за свои нынешние тридцать плюс один я натерпелась немало. Первые четыре с половиной года, пока я еще была личностью бессознательной (или мало сознающей), я прожила с мамой и бабушкой, причем, когда мне было два с половиной года, появился братик. Естественно, я ревновала. Я даже сейчас помню, как ревновала и как ревела, оттого что внимание мамы и бабушки переключилось на братика. Мать с отцом разбежались, когда мне не исполнилось и года, и он не бывал даже наездами, то есть отца в своем детстве я не помню. Я с ним познакомилась уже взрослой. Я не знаю, от кого мать родила брата. Какой-то мужик к нам приходил, но на ней не женился. Его я не помню вообще.

Когда мне было четыре с половиной года, а брату два, мать забеременела снова, и что-то пошло не так. Я помню, как они скандалили с бабушкой. В результате мать повесилась. Бабушка отдала меня в детский дом, потому что, как она сказала, ей нас двоих с братом не потянуть. Потом я узнала от тетки Марфы, что отец братика регулярно давал деньги, а мой не давал, потому что был уверен, что мать с бабушкой потратят их не на меня, а на себя, и вообще он не хотел видеть ни ту ни другую. Расписаны мать с отцом не были, хотя меня отец признал.

Я попала не в городской детский дом, а в поселковый. Как я понимаю, бабушка попыталась для начала всучить меня тетке Марфе. И ведь нашла же ее! Наверное, они обе приняли решение отдать меня в детский дом неподалеку от тетки Марфы. Вообще-то тетка Марфа мне совсем не тетка, а вроде бы троюродная бабушка. Она была двоюродной сестрой матери моего отца. Бабушка и дедушка со стороны отца умерли до моего рождения, с его стороны имелась только тетка Марфа, которая замужем никогда не была и к моменту нашего с ней знакомства в одиночестве проживала в доме своих родителей в одной из деревень на севере Ленинградской области. Насколько я понимаю, она привыкла к одиночеству и совсем не хотела брать на себя заботу о маленьком активном ребенке. Правда, потом она стала брать меня на часть лета, но из корыстных соображений – ей стало тяжело работать в огороде.

В нашем детдоме почти не было круглых сирот. У многих родители находились в местах не столь отдаленных и писали детям слезливые письма. Правда, при выходе на свободу не очень спешили забрать своих чад и часто снова оказывались за решеткой, ни разу не повидав ребенка. Ну, не успевали! Также у многих имелись какие-то дальние родственники в округе – как у меня тетка Марфа. Родственники иногда приезжали и всегда брали детей в помощь на сельскохозяйственные работы. Руководство детского дома нас отпускало. Над некоторыми брали опеку, и они перебирались на постоянное место жительства в деревенские дома. И опять же люди брали детей из нашего детского дома не потому, что хотели ребенка, а потому, что требовались рабочие руки, а собственные дети уже выросли и уехали в город. Многим из этих детей после трудового детства даже не хотелось навещать приемных родителей.

Где мне было лучше – в детском доме или у тетки Марфы? И там, и там были свои плюсы и свои минусы. Из-за того, что детский дом находился в поселке, а не в большом городе, у нас никого и никогда не сдавали в аренду педофилам. И в нашем детском доме не было педофилов. Если бы что-то подобное случилось, это обязательно дошло бы до деревенских – как родственников, так и не родственников, а уж деревенские такое обращение с детьми не спустили бы. Устроили бы самосуд. Уже став взрослой, я встречалась с другими детдомовцами, читала статьи, смотрела передачи и приходила в ужас. Официально наш детдом не считался образцовым, но теперь, по прошествии многих лет, я могу сказать, что он был таким для детей. Хотя, конечно, мы все мечтали о маме и папе. О том, что нас заберут домой, мы будем жить в настоящей семье…

Моей семьей стали мои друзья, и я знала, что они всегда придут мне на помощь, как и я им. Еще меня очень любила наша повариха тетя Оля. Я была тощей. У меня всегда был прекрасный аппетит (хотя в детдоме у всех прекрасный аппетит), но никакие булочки у меня на боках и животе не откладывались. А тете Оле всегда хотелось меня накормить.

– Людка, ну ты же просто просвечиваешь насквозь! Живот к спине прилипает! Ну что ж это такое? Приедет комиссия, на тебя посмотрят и решат, что мы вас тут голодом морим!

Тетя Оля научила меня готовить, потом еще учила тетка Марфа, но тетка Марфа в основном учила варить варенье и закатывать соленья, которые оставались у нее в доме. И та и другая также хорошо вдолбили мне в голову мысль, что нужно учиться дальше, получать высшее образование, причем такое, которое пригодится во все времена. У меня хорошо шла математика, и я в результате решила учиться на бухгалтера.

Также определенную роль в моем становлении сыграл наш физкультурник Валера, который вел еще и лыжную секцию. По отчеству его называли редко. Он вел себя даже с нами как мальчишка! Да и выглядел он всегда очень молодо. Никакой чемпионкой я не стала, но получила неплохую физическую подготовку и закалку. Валера ходил с нами в походы, учил разжигать костер подручными средствами и просто выживать в лесу. Под его руководством мы собирали грибы и ягоды, с которыми тетя Оля потом пекла вкуснейшие пироги. Благодаря Валерию Павловичу мы знали названия всех цветов, трав, деревьев и кустарников, произрастающих в нашей местности.

С отцом я познакомилась, когда мне было четырнадцать лет. Он приехал навестить тетку Марфу, я как раз была у нее на летних сельхозработах. Отец пробыл два дня и снова исчез. В следующий раз мы встретились, когда мне было шестнадцать.

– Людка, я о тебе всегда помню, – сказал отец. – Детей у меня, кроме тебя, нет и, наверное, уже не будет. Если возникнут на самом деле серьезные проблемы, я тебе помогу.

Но я ему не поверила. Я рано поняла, что в жизни можно рассчитывать только на себя, ну и еще на своих друзей по детдому. Но не на ту семью, которая у меня была. То есть семьи-то у меня никогда не было. Были родственники. А семья и родственники – это две большие разницы.

После выпуска из детдома полагается жилье. Но тех, у кого жилье уже есть, направляют в него. Оказалось, что я так и была прописана в двухкомнатной квартире, где родилась, и бабушка ее приватизировала на себя, брата и меня. Исключить меня при приватизации было нельзя и выписать меня тоже было нельзя. Зачем государству тратиться на комнату детдомовке, если она у нее есть? Но государство выделило мне бесплатного адвоката, в суде выступала директриса нашего детского дома, соседи бабушки и брата, которые их терпеть не могли и помнили историю моей матери. Соседи считали, что бабушка довела мать до самоубийства из-за того, что она опять забеременела без мужа. Бабушка имела склочный характер, брат был наглецом и хамом – в общем, соседи были рады сделать им ответную гадость. Одна комната в двухкомнатной квартире была площадью двадцать метров, вторая – двенадцать. Вот эту комнату по суду выделили мне, разделили лицевой счет, адвокат объяснил, что если я соберусь комнату продавать (а я собиралась, чтобы купить в другом месте), то я должна в первую очередь предложить купить эту комнату проживающим в квартире. То есть бабушке и брату.

Как они скандалили! Как меня поносили! То есть отдать меня в детский дом и оставить брата было нормальным, а выделить мне причитающуюся мне жилплощадь – ненормальным. Это была их квартира! В общем, я продала свое жилье узбеку, ставшему гражданином Российской Федерации, который вселился в комнату с членами своей семьи.

Я же купила комнату в другой двухкомнатной квартире, где жили две сестры-старушки. До меня там сменилось несколько молодых парней, которые вели разгульный образ жизни, водили друзей и девушек толпами, полы не мыли, ванну не мыли, не говоря про раковины и туалет. Я показалась этим старушкам подарком судьбы. Впрочем, и они мне. Они меня многому научили. А я хотела получать знания, откуда только можно – и впитывала их как губка.

Я устроилась в спортклуб уборщицей по протекции нашего физкультурника Валеры, у которого там работали знакомые, вечером училась. Мне также разрешалось заниматься на тренажерах и плавать в бассейне в определенные часы, когда в клубе мало или совсем нет посетителей, чем я и пользовалась. Жизнь была напряженной. Но я была молодой, здоровой и сильной и очень хотела пробиться в жизни.

Старушки умерли одна за другой с разницей в полгода и завещали свою комнату мне. Так я стала хозяйкой двухкомнатной квартиры. Потом умерла тетка Марфа и тоже оставила дом мне, взяв с меня обещание не продавать его никогда и ни при каких обстоятельствах. Она повторяла мне это каждый раз, когда я, уже начав новую жизнь в Петербурге, приезжала летом ее навестить.

– Я серьезно, Людка, – сказала тетка Марфа, когда я в последний раз видела ее живой. – Если продашь, тебе не поздоровится.

– Почему?!

– Из-за твоего папаши, будь он неладен.

– Так завещайте дом ему.

– Тогда его могут конфисковать, если он еще раз в тюрьму загремит.

– Теперь вроде не конфискуют… – задумчиво произнесла я. – И он же не чиновник, у которых находят по двадцать дорогих часов, пачки долларов, евро и рублей, антиквариат, драгоценности…

– Людка, замолчи! – рявкнула тетка Марфа и схватилась за сердце.

– Отец здесь наворованное хранит? – спросила я и подумала, что меня в свое время тетка Марфа могла не взять именно по этой причине. Мало ли куда залезет любопытная девчонка.

– Я не знаю, что и где он хранит и хранил, – сказала тетка Марфа. – Меньше знаешь – спокойнее спишь. И твой отец всегда знал, что я никуда не полезу. В общем – дом твой, но продавать его нельзя. Но хотя бы приезжай иногда. Лучше бы, конечно, чтобы ты тут жила…

– Это невозможно, – резко ответила я. – Я учусь и работаю. Столько времени на дорогу я тратить не могу и не хочу.

После смерти тетки я во время своих нечастых наездов разбирала ее вещи. Запасливая была женщина! Но для кого это все хранилось? Поскольку я свою взрослую жизнь начинала фактически с нуля, я перевезла в городскую квартиру часть посуды, занавески, постельное белье. У тетки Марфы в запасах лежало белье в нераскрытых упаковках! Я нашла новые скатерти, салфетки, отрезы различных тканей. Целое богатство! Все это мне было очень кстати. Можно сказать, что я благодаря этим запасам полностью «укомплектовала» свое городское жилье.

Никаких тайников и сундуков с сокровищами я не нашла. Найденное было богатством для меня, детдомовской девчонки, но не богатством в традиционном смысле. Никакого сундука с сокровищами! Даже пачек долларов и евро не было. Рубли нашла, но явно не отцовские, а теткины, припрятанные «на черный день». Или папа так прятал, что я найти не в состоянии?

После окончания института я прекратила работать уборщицей и стала заниматься только бухгалтерией. Через пару лет мне предложили хорошее место в фирме, производившей стальные двери и замки к ним. Я подхалтуривала еще в паре небольших фирмочек и занята была с утра до ночи.

А потом случилась любовь. И директор этого самого предприятия, производившего двери и замки, стал моим мужем. Перед свадьбой в очередной раз прорезался отец и заявил, что не советует мне выходить за этого человека, «с гнильцой он». Я не послушалась. Как я уже говорила, вначале все было прекрасно, через два года брака он заговорил о детях. Мы старались – но не получалось. У него была дочь от первого брака. Я пошла проверяться, но оказалось, что со мной все нормально. А раз у него есть дочь, то вроде и с ним все должно быть нормально?

Мы не ругались, но просто стали отдаляться друг от друга. Жили мы в моей квартире, так как она была двухкомнатной, а у него имелась только однокомнатная, и он иногда оставался ночевать там. То есть два года не оставался, а потом стал.

Потом я подобрала раненую собаку, скорее всего, ее сбила машина. Пес был дворянином, вероятно, помесью лайки с овчаркой, с очаровательной мордой. Я занялась лечением собаки, муж говорил «ну-ну», пес обожал меня, мужа демонстративно не желал признавать. Лапу мы вылечили, но Шарик остался хромым, хотя это не мешало ему весело скакать, когда я возвращалась домой.

Потом у поварихи детского дома тети Оли случился инсульт. Она жила одна, отдавая свою любовь чужим детям. Не знаю, почему она никого не усыновила или не удочерила. Я взяла ее к себе из больницы. Муж скривился, но ничего не сказал, только стал еще чаще ночевать «у себя». Шарик был рад компании – теперь он не оставался дома один. Я металась между работой и тетей Олей (благо могла себе позволить заехать домой днем). В результате она смогла себя обслуживать. У нее парализовало левую руку, она подволакивала ногу, нормально говорить не могла. Она хотела вернуться к себе, но я не дала. Она была мне родным человеком! И я помнила, что в детском доме была у нее любимицей. Я не забыла, как она подкладывала мне самые сладкие кусочки.

Муж стал появляться еще реже. Мы виделись на работе, общались по деловым вопросам, я получала зарплату и оставалась совладелицей предприятия. Вскоре после свадьбы, когда мы оба пребывали в эйфории, муж переписал на меня треть акций.

Я не заводила разговоров о разводе, хотя понимала, что к этому идет. Но мне было все равно, замужем я или не замужем. Другого кандидата на роль мужа все равно не имелось, и искать его времени тоже не было. Я много работала, у меня сложились великолепные отношения с людьми, которые трудились на заводе, как с мужчинами, так и с женщинами. Если людей что-то волновало, если возникали какие-то проблемы, они обращались ко мне, а не к моему мужу. Я сама доносила волю и желания коллектива до директора завода и убеждала прислушаться к мнению людей. Я знаю, что меня любили. А сама я плыла по течению.

О предстоящем разводе и моем увольнении я узнала не от мужа, а от Купца – владельца крупной строительной компании, все дома и комплексы которой имели в своем названии слово «купеческий». А хозяина и директора звали Петр Иванович Купцов. Видимо, он очень любил себя или просто хотел постоянно напоминать людям о себе, раз «совался» во все названия. Фрейд, наверное, мог бы предложить какое-то затейливое объяснение, или кто-то из современных психотерапевтов. У нас сейчас немало таких господ, называющих компании в честь себя, любимых. Мы никогда раньше не встречались лично, хотя Купец уже больше года закупал именно у нас двери и замки для своих комплексов. Эти заказы давали нашему предприятию неплохую прибыль и значительно увеличили оборот. Иногда наши работники даже выходили в ночную смену, чтобы успеть их выполнить.

Купцов сам позвонил мне на мобильный телефон и предложил поужинать в пятницу вечером.

– А… Виктор? – спросила я. Так звали моего мужа.

– Виктора с нами не будет, но он знает о нашей встрече.

Звонил Купцов в среду вечером. Ночевать муж не явился, увидела я его только в четверг утром на работе.

– Что нужно Купцову? – спросила я.

Виктор отвел глаза.

– Ну?! – рявкнула я.

– Люда, ты понимаешь…

Я молчала, но терпение мое заканчивалось.

– Завод? – догадалась я. И как это я сразу не сообразила?

Муж кивнул.

– Рейдерский захват? Нас пинком под зад?

– Нет, что ты! Купцов – порядочный человек!

По-моему, бизнесмен, возглавляющий огромный строительный холдинг, не может быть порядочным человеком в том смысле, который обычно вкладывается в это понятие. Это просто невозможно в нашей стране. Иначе у него не было бы строительного холдинга, который не просто остается на плаву больше двадцати лет, а постоянно расширяется.

– То есть тебе он уже сделал предложение? – уточнила я у мужа.

– Нет. То есть да. Я сделал предложение, – залепетал муж.

– Ты решил продать завод? Сам?! Ты что, сбрендил?

– Я решил войти в состав холдинга Купцова!

– Зачем?!

Муж прятал глаза.

– На каких условиях? – спокойно спросила я.

– Тебе все объяснит Купцов.

– А ты не можешь? Я не кисейная барышня. В обморок не упаду.

– Люда, – вздохнул муж, – тебе, наверное, придется уволиться…

– У него есть свой бухгалтер на мое место? Или у них общая бухгалтерия на весь холдинг?

– Нет. То есть я не знаю. Но тут… другое.

– Что?

Ответы на свои вопросы я получила у самого Купцова. Он не вилял, говорил обо всем прямо, мои чувства не щадил. Насколько я поняла, он собрал обо мне всю информацию, которую только можно было собрать, и даже встретился с моим отцом! Оказалось, что папа – весьма авторитетная личность в определенных кругах, и крупный бизнесмен Купцов посчитал необходимым с ним встретиться перед тем, как делать конкретное предложение его единственной дочери. Я умела держать лицо и не показала, что это стало для меня откровением.

Петр Иванович был высоким мужчиной плотного телосложения, носил пышные усы и небольшую квадратную бороду (очень ухоженную), волосы были густыми, без намека на лысину. И если свой цвет волос у него был русым (правда, теперь уже превалировал седой), в бороде проглядывали отдельные рыжие волосинки. Одет был дорого, в идеально пошитый темный костюм, белоснежную рубашку и галстук с золотой булавкой. Часы носил в кармане на толстой золотой цепочке. По-моему, ему лучше всего подходило слово «породистый». В целом он производил впечатление надежного мужчины.

Вначале мы говорили о собаках. Оказалось, что Петр Иванович – любитель охоты и держит в своем загородном доме нескольких охотничьих собак, но есть еще и вылеченный большой дворянин, любимец хозяина, а его единственная дочь Полина держит «недоразумение», которому регулярно красит хохолок в разные цвета. Представляю, что бы было, если бы я Шарика попробовала покрасить… Пусть и специальной краской для собак (о существовании которой я узнала от строительного магната).

Потом Купцов перешел к делу, для начала выяснив, что мне все-таки сказал мой муж. Я передала в точности.

– Он сам к вам пришел с предложением продаться? – уточнила я.

– Он пришел сам, но с другим предложением. Он сделал ребенка моей единственной дочери и жаждет на ней жениться.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6