Мариуполь. Останься живой!

Александр Малькевич

Мариуполь. Останься живой!

© Александр Малькевич, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Автор благодарит:

Всех жителей Мариуполя, с которыми встречался за время своих 50+ поездок в город. За их истории, часть из которых легла в основу этой книги.

Земляков-петербуржцев, с которыми судьба сводила на развалинах города-побратима нашего Ленинграда – и с которыми я жил как на базе строителей, так и в первой «секретной» гостинице.

Коллег-журналистов, которые с нуля построили телеканал «Мариуполь-24» – и горжусь, что принимал в этом участие.

Чиновников с большой буквы (и в камуфляже), которых я видел во всех смыслах слова «на острие» (и часть из них выведена в книге под их настоящими именами).

Мою супругу, которая с осени 2022 года ездит со мной в Донбасс.

А также писательницу Ирину Лисову и моего помощника и продюсера Злату Кононенко, без которых выход этой книги был бы невозможным.

Повесть «Мариуполь. Останься живой!» – художественное произведение, основанное на реальных событиях. Многие герои книги названы своими настоящими именами. Однако некоторые детали сюжета, диалогов и так далее являются художественным вымыслом.

От автора

Есть города, которые становятся частью биографии. Мариуполь для меня – один из таких.

Знакомство с городом, как и с человеком, можно измерить не только днями, но и шагами. В Мариуполе я сделал их бессчётное количество. Точно больше пятидесяти раз я приезжал сюда – иногда с конкретным заданием, иногда проездом по пути в Запорожскую и Херсонскую области, в которых работал в 2022–2024 годах.

И видел своими глазами всё – и страшные разрушения, боль и раны на теле города. И то, как он восставал, как Феникс из пепла: ремонт домов, первые магазинчики и кафе, светофоры… наконец, пробки на дорогах.

Я посещал десятки объектов на самых разных стадиях их «жизни»: от фундамента и/или руин до сдачи и торжественного открытия. И о некоторых из них рассказываю в этой повести.

Только о том, что видел сам – или в воссоздании чего (например, телеканала «Мариуполь-24») лично принимал участие.

Жил на базе, о которой пишу, был в школе, которая стала одним из главных героев моего повествования, в университете (и его библиотеке), в подвалах, во временном здании районной (и городской) администрации, в общежитии и чудом уцелевших квартирах.

Но самое главное – люди. Так всегда было.

Их воля к жизни захватывала и заставляла преклоняться. Сила, с которой они держались за своё достоинство. Страсть, с которой отстраивали свой дом, даже когда казалось, что от него ничего не осталось. И их внутренний свет, и та удивительная, женственная красота, которую жительницы Мариуполя умудрялись сохранять в немыслимых условиях. Как можно было так держаться, живя в подвале без воды, – для меня остаётся чудом и по сей день.

Это было высшее мастерство духа – оставаться собой, когда мир вокруг рушился.

Я общался с ними, записывал их исповеди, публиковал их истории. И постепенно пришло понимание: из этих разрозненных репортажей и интервью, как из осколков, нужно собрать целое – памятник человеческой стойкости. Не из камня, а из слов. Как свидетельство их Подвига – ежедневного, тихого, сводящегося к простому и самому главному: жить наперекор всему.

Подвиг жизни. Каждый день, вопреки.

Так что эта повесть – не вымысел. На семьдесят, а то и больше процентов – это их собственные слова, записанные практически стенограммами боли, стойкости и любви. Три четверти героев книги – реальные люди с реальными именами. Моя задача была не придумать, а услышать, понять и как можно бережнее донести до вас их историю.

Их боль – реальна. Моя задача – стать для этой боли голосом, бережным проводником между их страшным опытом и вашим, читатели, пониманием.

Но важнее боли – победа. И об этом моя книга тоже. О том, как, пройдя через ад, они выстояли. Как, вместе со своим израненным, но непокорённым городом, они начали расцветать заново. Как из пепла и слёз рождается новая надежда.

Так что это не просто история о боли, через которую они прошли. А о том, как они – и вместе с ними их родной город – эту боль пережили. Выстояли. И победили.

Глава 1. «На подвале»

Весна в Мариуполе пахла гарью и страхом.

Город, ещё недавно шумный и живой, теперь дышал прерывисто, с хрипом. Улицы, израненные взрывами, молчали. Только эхо далёких обстрелов напоминало: война рядом.

А в подвалах она уже была, вползла в каждый уголок…

Холодный бетон прилипал к телу, отдавал сыростью и чем-то тошнотворным – смесью крови, пота и старой плесени. Свет фонаря выхватывал из темноты лица и ослеплял так резко, что хотелось отвернуться, но руки были связаны.

– Ну что, журналист? – голос хриплый, с усмешкой. – Расскажешь, с кем связывался? Или будем продолжать?

Удар. Опять. Рёбра горели, в груди хлюпало. Кирилл сглотнул комок крови, чтобы не закричать. Не дать им этого удовольствия.

Он знал этих людей. Вернее, думал, что знал.

«Азовцы».

Раньше он видел их на митингах, снимал для репортажей. Там они улыбались в камеру, говорили про «борьбу за свободу».

Теперь же смотрели на него, как на мусор, в глазах была только холодная злость. И, конечно, никакой жалости. Они прекрасно знали, кто он такой – «лицо» городского канала. Уже довольно сильно распухшее.

– Я… ничего… – прошептал он.

Смех в ответ.

– Ладно, развлекаться будем с другим.

Дверь скрипнула. Втащили нового. За шиворот, как мешок. Швырнули на бетонный пол так, что он ударился виском о ржавую трубу. По щеке сразу потекла кровь.

– Вставай, ждун! Русские идут! – кто-то захохотал, ударив его сапогом в рёбра.

Кирилл поднял взгляд. В тусклом свете фонаря он узнал лицо. Опухшее, с разбитой губой, но знакомое до дрожи. «Господи… Сергей».

– Узнал, сука? – старший из бойцов, высокий блондин с татуировкой в виде украинского трезубца на шее, присел перед ним на корточки. – Я тебя с митингов помню. Ты тогда с рашистским флагом орал, что мы «хунта». Ну что, дождался своих?

Мужчина в разорванной рубашке молчал. Ему было около сорока, и весь город знал его как одного из главных сторонников Русского мира.

Сергей – пророссийский активист, один из тех, кто до последнего говорил: «Россия придёт».

– О, смотри-ка, – один из бойцов ткнул в Кирилла. – Твой дружок пришёл.

Кирилл хотел сказать, что они знакомы лишь шапочно. Что встречал Сергея только на митингах. И пару раз – в студии канала, и то давно – когда ещё можно было пытаться обеспечить некий «эфирный плюрализм».

Но слова застряли. Потому что в глазах Сергея он увидел: тот уже всё понял.

– Ну что, ватник? – ухмыльнулся блондин. – Ждал своих?

Сергей молчал.

Первый удар – ногой в живот. Сергей согнулся, но выпрямился. Второй – по колену. Хруст. Крик.

Кирилл зажмурился, но его тут же дёрнули за волосы.

– Не прячься, журналист, – смеялся кто-то. – Твоя работа ведь – доносить правду? Вот и смотри.

Правда была в криках Сергея.

В том, как его били арматурой.

– Ждёшь русских? – шипели ему в ухо. – Они тебе не помогут.

Кирилл чувствовал, как к горлу подступает рвота. От боли. От страха. От осознания: он следующий.

Здесь, в подвале.

С руками, затёкшими от верёвок, с криками, которые нельзя выключить кнопкой.

Двое палачей поставили Сергея на колени. Удары в почки были ритмичными, размеренными – словно тренировались.

– Раз, два… Ну что, ждун, как там твои русские корабли?

Сергей скрипел зубами, но не кричал.

– Говори, кто ещё в твоей группе? Кто передаёт координаты?

– Я не… – губы его еле шевелились.

Удар прикладом в челюсть. В подвале звякнуло эхо, и Кириллу показалось, что это у него в голове разлетелось стекло.

– Не ври! Мы знаем, что ты сливал позиции в Телеграме!

«Откуда?..»

Он действительно вёл канал, но только с новостями. Фото улиц, разрушенных домов, очередей. Никаких координат.

– Я не военный… Я…

– Ты – хуже, – прорычал один из них. – Ты – предатель.

Кисти Сергея зажали в клеммы. Разряд швырнул его на бетон. Воздух наполнился вонью палёной кожи.

– Кто твой связной?!

– Да нет его…

Второй разряд. Его тело дёрнулось, как у рыбы, выброшенной на берег.

– Смотри, журналист! – выкрикнул кто-то, толкнув Кирилла головой к происходящему. – Вот как надо работать с предателями!

Лезвие медленно прочертило линию от ключицы до живота. Кровь не хлынула сразу – только показались алые капли.

Удар ножом в бедро. Глубже. Сергей дёрнулся и закричал так, что у Кирилла похолодели пальцы.

И вдруг – короткая вспышка в глазах Сергея. Мысль, что он держал изо всех сил: «Господи… Марина… Дети…»

Он видел, как жена на кухне умывает младшую, как старший рисует танки на клочке бумаги. Два дня назад он говорил жене:

– Бери детей и уезжай к тетке в Мангуш!

– А ты?

– Я скоро…

Теперь «скоро» не наступит никогда.

– Всё, он уже не жилец, – брезгливо бросил один из палачей.

Сергея швырнули в угол. Кирилл видел, как его глаза ещё светятся сознанием, но тело уже не двигается.

– Ну что, журналист? – «азовец» поднёс к его лицу окровавленный нож. – Хочешь тоже попробовать?

Кирилл посмотрел на Сергея. Тот уже не кричал. Только тихо смотрел в пустоту.

– Вы… животные… – прошептал он.

Удар.

Тьма.

А за стенами подвала город продолжал гореть. В прямом смысле этого слова.

…Дверь подвала с грохотом распахнулась.

– Смотри, ждун, гости пришли!

Двое бойцов втащили женщину. Она почти не шла – тащили её за плечи. Рот разбит в кровь, волосы спутаны, на висках слипшиеся пряди. Левая рука болталась, вывернутая под невозможным углом.

Сергей, уже полуживой, дернулся всем телом:

– Марина?..

Она подняла опухшее лицо. В её глазах застыл животный ужас:

– Серёжа… Они ворвались… в дом… Сашку и Лизу… О Боже…

Слова сорвались в крик, но тут же сапог врезался ей в спину:

– Заткнись, мразь! Твой муж русню ждал – вот и дождался!

– Раздевай её! – приказал старший.

Рубашка порвалась с треском. Марина попыталась закрыться руками – раздался сухой хруст. Сломанные пальцы повисли мёртвыми, не слушались.

– Смотри, предатель, какая у тебя шлюха!

Сергей хотел было рвануться, но сил не было, да и страшной силы удар ботинком в лицо отбросил его на каменный пол. Кровь из носа разлилась по щеке.

Оголённые провода сверкнули искрой.

– Ну что, выбирай, ждун. Грудь или язык?

Он зарычал, как зверь:

– Убейте меня! Только её отпустите!

Они выбрали оба варианта.

Когда 220 вольт ударили в соски, Марина издала звук, не похожий на человеческий – крик, оборванный стоном, будто сама душа рвалась наружу.

Самый младший из бойцов, совсем пацан, которому и восемнадцати не дашь, взял нож. Держа его аккуратно, будто на уроке труда, начал вырезать на её спине неровную звезду:

– Это тебе за «ваш Донбасс», сука!

Кровь потянулась тонкими дорожками по белой коже.

Когда Марина потеряла сознание, старший достал пистолет:

– Ну что, ждун? Русские идут? Вот твоя Россия!

Выстрел в колено жены. Она очнулась с криком.

И тут Сергей – из ниоткуда, из какого-то последнего, нечеловеческого остатка сил – сорвался и бросился на палачей.

Автоматные очереди разорвали воздух. Три очереди – и его грудь стала сплошной кровавой дырой.

Он упал, но каким-то последним усилием воли успел доползти до Марины, накрыть её своим телом, прижаться щекой к её волосам.

– Прости… Не успел… – прохрипел он и замер.

Старший пнул труп:

– Сдох, как собака. Вместе со своей шлюхой.

Журналист между тем… блевал в углу. Не только от боли – три сломанных ребра, выбитые зубы, кровь во рту. Но и от осознания: «Я снимал этих людей на параде Победы в 2018-м. Они тогда улыбались в камеру…»

Когда Марина закричала под током, он зажмурился – и увидел свою дочь: «Точь-в-точь восемь лет, как у этой женщины…»

– Сволочи… – хрипло выдохнул он.

– О! Голосок появился! – услышал кто-то. – Сейчас и тебе «повезёт»…

– Ты следующий, пресс-хата, – ухмыльнулся один из бойцов, приближаясь.

И вдруг снаружи грохнуло. Взрыв разорвал подвал, с потолка посыпалась штукатурка, дверь вылетела, лестница осела. В облаке пыли замаячили силуэты в незнакомой форме.

Глава 2. Холодные ночи общаги

24 февраля 2022 года. 6:45 утра

Ксения проснулась от вибрации телефона: «Напоминание: заказать цветы маме к 14:00. Донецк».

Она улыбнулась сквозь сон. Мамин день рождения через три дня, но доставку нужно оплатить сегодня – иначе не успеют.

Открыла браузер. И – замерла от заголовков:

«Россия начала спецоперацию на Донбассе». «Удар по военным объектам Украины». «Вторжение России». «Донецк под обстрелом».

Строки менялись, но смысл был один: мир рухнул. Много было всего и разного – в зависимости от политической позиции того или иного ресурса.

…Пальцы сами набрали знакомый номер:

– Мама?!

– Живая, – голос на той стороне был странно спокоен. – Слушай сюда. Если в Мариуполе пока тихо – беги в магазин. Возьми: картошку, гречку, спички, свечи…

Ксения нервно засмеялась:

– Ты прямо как в 2014-м… Тогда же всё более-менее обошлось…

Тишина в трубке. Потом:

– Дочка… В этот раз возьми мешок.

Первый день оглушил не только Ксению – весь город. Который начали заливать кровью и бетонной пылью.

Ксения, движимая животным инстинктом, бежала в ближайший магазин. Не было плана, была только мысль: «Еды. Воды. Спичек».

Возле «АТБ» толпились такие же испуганные люди. Стеклянные двери были уже выбиты, внутри – темнота и хаос. Она набрала в сумку что попало: банку кукурузы, пачку соли, тёмный хлеб.

И вдруг – увидела его.

Он стоял у приоткрытого багажника не очень нового «Рено» и бросал внутрь какие-то коробки. Лицо было осунувшимся, серым.

– Серёжа? – её голос прозвучал хрипло, чужим.

Он обернулся. Взгляд скользнул по ней, по её грязной куртке, по сумке с жалкой добычей:

– Ксюха… Живёшь?

Они стояли в пяти шагах друг от друга. Между ними пролегала трещина, шириной во всю их испорченную жизнь.

– Уезжаю, – он первым нарушил молчание. – В Киев. Сейчас пока ещё есть шанс проскочить.

Она молча кивнула.

– Поехали со мной.

Это было не предложение. Это была констатация. Последняя попытка что-то исправить.

Ксения посмотрела на него – на человека, с которым когда-то выбирала обои в их первую съёмную квартиру. С которым забиралась на крышу многоэтажки в центре города (та самая, с трогательным портретом девочки Миланы с мишкой в руках) пить вино и мечтать о поездке «куда-то дальше Турции». Кстати, в Турцию они собирались этим летом. Если бы не тот – прошлый – декабрь.

Когда он сказал, что она «превратилась в озлобленную истеричку».

– Нет.

Он сжал губы. Кивнул, будто ожидал этого:

– Потому что я не поцеловал твою растоптанную родину в жопу? – спросил он тихо, но ядовито.

Она не стала спорить. Не стала напоминать, как он выключил телек в тот вечер и сказал: «Хватит кормить меня своим Хренобассом».

Наверное, это стало последней каплей в длинном перечне претензий и оскорблений, которые он последние полгода исправно метал в адрес её Родины.

Когда она тогда молча собирала вещи, он её не остановил.

А сейчас…

– Моя Родина – здесь, – сказала она просто. – Под этим небом. В этом аду. Не в Киеве.

Он захлопнул багажник. Звук удара отозвался эхом на быстро опустевшей улице.

– Ну… Счастливо оставаться, героиня.

Он сел в машину, завёл двигатель. Не посмотрел больше ни разу.

Ксения стояла и смотрела, как его «Рено» уезжает, поднимая облако пыли.

С неба посыпалась пепельная взвесь – горел очередной дом.

А она… пошла обратно в общежитие. Неся в сумке банку кукурузы и тяжёлый камень на сердце.

Вечером в общаге она снова вспомнила его лицо. И тот последний взгляд – полный обиды и непонимания.

А ещё она неожиданно вспомнила 14 февраля – сколько там прошло с этого Дня всех влюблённых? Десять дней, одиннадцать, двенадцать?

В тот день воздух был холодным и колким, пахнул снегом и углём из труб. По проспекту Мира текли огни фонарей и фар, сливаясь с витринами цветочных магазинов, заваленных розами и мишками. Ксения шла одна, засунув руки в карманы пуховика. Из общаги звонили девчонки – звали на вареники с вином, «потому что любовь зла».

В ту ночь она напилась впервые в жизни. Не планировала, но получилось – выпила за тех, кого нет, за разорванные связи, за несостоявшееся будущее. Сидела на кухне в общаге и молча пила дешёвое вино, пока за окном падал снег – чистый, безразличный, не предвещавший ничего.

Она ещё не знала, что до войны остаётся десять дней.

Что этот снег скоро станет пеплом.

Ну а пока… голова гудела, ноги были ватными, но внутри горел холодный, ясный огонь обиды.

Потом она лежала, сжимая кулаки под одеялом. Нет, любовь не побеждала страх. Она просто пряталась от него в чужих объятиях. Или, может, именно в этом и была её победа? Ксения не знала. Знала только, что её объятия сейчас были пусты.

И тогда – и сейчас.

Но она не пожалела. Даже в день, когда из города пытались убежать все, кому, как и ей, было страшно.

Потому что её Родина была здесь. В этих городских стенах, пропитанных болью. В этом пепле. В людях, которые, стиснув зубы, остались в Мариуполе. Сражаться за город – то есть жить.

Она выбрала не ад. Она выбрала правду. Даже если эта правда была страшнее любого ада.

28 февраля была её первая ночь в темноте.

Свет отключили внезапно.

Сначала Ксения решила – авария. Но потом услышала гул над крышей.

Общежитие Мариупольского университета, в котором она училась на третьем курсе «на журналиста», наполовину опустело. Кто-то уехал в первые дни, кто-то сбежал сегодня утром, бросив вещи.

Она осталась.

«На неделю же всего», – упрямо твердила себе, разглядывая экран телефона: 12 % заряда.

Последнее, что она успела – отправить маме голосовое: «У нас пока всё нормально!».

А потом – черновик письма в заметках: «Дорогая мамочка! Поздравляю с…» – и телефон погас. Должен был ещё держать заряд – но, видимо, холод.

Не хватило даже на то, чтобы сохранить мамин голос.

Ксения разорвала тетрадный лист, сделала из него фитиль для самодельной свечи. И, посмотрев куда-то в пустоту, тихо сказала: «Я купила бы тебе розы, но…» – и заплакала.

В подвале кто-то тоже зажёг свечу. Пламя дрожало, как будто боялось темноты сильнее, чем люди вокруг.

Стёкла в окнах дребезжали от каждого взрыва.

«Теперь понимаю, зачем мама в 2014-м складывала одеяла в дверных проёмах – это действительно глушит звук» – написала Ксения в блокноте, когда утром рассвело. И твёрдо решила вести дневник. Чтобы ничего не забыть. Ну или чтобы не забыли те, кто его найдут.

Газ пропал вместе с теплом. Ксения и её соседки по блоку – Алина и Настя – сгребли все одеяла в одну комнату и спали вповалку, как щенки, греясь друг о друга.

Потом исчезла вода.

Они таскали ведра из ближайшей лужи, кипятили на спиртовке. Мылись по очереди, выливая друг на друга по кружке ледяной воды.

«На неделю же всего», – повторяла Ксения, но уже без прежней уверенности.

Да и лужи-то были, честно говоря, не ахти. Пару дней шёл дождь, но весна уже пришла – ранняя, холодная, но – не снежная.

Теперь воду брали из пробитых труб в подвале. Появились жёсткие правила: два глотка – утром, чтобы смочить горло. И – никакого умывания.

«5 марта

Сегодня видела, как парень из нашей группы лизал конденсат с окна. Хотела отвернуться. Но смотрела, пока не стало стыдно».

«6 марта. Утро

Сегодня наш отряд – я, Алина и тот парень с 4-го этажа, тот самый, что играл на гитаре на студенческих вечеринках, – обошли 17 комнат. Нашли:

– 3 пачки гречки;

– банку тушёнки;

– полбутылки подсолнечного масла.

В 324-й лежал труп, старушка, наша техничка, мы все её знали – она часто сидела у входа и кормила голубей. Мы просто закрыли дверь и положили у порога найденные сухари. Пусть её дух ест. Так правильнее».

Эта запись пахла сыростью и кровью. Подвал был забит людьми, и каждый шаг отдавался эхом, будто здание само стонало. В углу кто-то кашлял так долго, что казалось – он захлебнётся. Девчонки делили добычу на крошечные порции, и даже крошка хлеба стала ценнее любого подарка, о которых ещё недавно они мечтали к 8 марта.

«7 марта. Ночь

Очередь у котелка – 4 часа. Девчонка с политологии плачет, потому что её порция макарон упала в грязь. Я отдала ей половину своих – теперь жалею. Живот болит так, будто там кто-то острым ножом скребёт. Но что нас вообще потянуло в такое время готовить еду? Наверное, хотели праздник. Хотели сами себе устроить 8 марта…»

В комнате, где ещё недавно висели гирлянды от новогодней вечеринки, теперь стояли лишь закопчённые кастрюли и пахло гарью от сожжённых книг. Книги по макроэкономике и философии горели медленно, с треском, словно сопротивлялись, и в этом тоже было что-то чудовищно символичное.

10 марта

Ксения перестала спать нормально.

«3:17. Спала сидя, прислонившись к стене. Проснулась от того, что что-то тёплое текло по лицу. Думала – крыса. Оказалось, кровь из носа, сосуды лопаются от холода».

Девушки грелись, чем могли. Алина принесла (собрала по пустым комнатам) стопку учебников по философии, Настя – какие-то старые газеты и модные журналы с красивыми картинками – про сытую и богатую жизнь. Которая осталась в прошлом.

Теперь всё шло в огонь – и журналы, и сама жизнь.

«19:18. Мои мартенсы теперь: кровать, подушка (если свернуть куртку), оружие (если бить стекло при пожаре)».

Когда Ксения писала эти строки, ей казалось, что дневник и есть её единственная связь с нормальностью.

14 марта

Первый Большой обстрел пришёлся прямо по их кварталу. Снаряд упал во двор.

Стёкла во всём общежитии разлетелись на мелкие иглы. Ксению изрезало осколками; вся в крови, она вытаскивала Алину из-под обрушившейся балки, а та кричала, что не чувствует ног. Настя дрожащими руками перевязывала раненых. Никто из них не учился на медика, но именно Настя, которая ещё недавно писала эссе про Бродского и Цветаеву, теперь держала в руках иглу и нитку.

«Я по Ютьюбу научилась шить раны обычной иголкой…» – рассказывала она потом подругам.

И – ещё она спасла соседку, перетянув ей ногу жгутом из USB-кабеля. И как-то само собой стала «главной медсестрой» всего их комплекса общежитий.

На следующий день она отправилась искать работающую аптеку, чтобы раздобыть хоть что-то «про запас» и – пропала. Не вернулась.

Алина рыдала всю ночь. Ксения сидела рядом и молчала, потому что плакать уже не было сил. В её дневнике осталась только сухая строчка: «15 марта. Настя ушла. Мы ждём. Возвращения нет».

На следующий день девчонки нашли ржавую банку сгущёнки, пачку соли и… три презерватива. Презервативы пригодились – в них носили воду. Потом делали «суп»: кипятили воду со щепоткой соли и капали туда по капле сгущёнки. Сладкий привкус на языке казался раем.

«18 марта

Если кто-то найдёт этот блокнот – знайте: я не трус. Просто очень хочу жить. Завтра попробуем прорваться к заводу. Там вроде раздают хлеб».