Дом обманутых лиц

Malia Levit

Дом обманутых лиц

Дорогой мой читатель!

Перед тобой мой третий сборник — итог долгих раздумий и моментов, когда чувства брали верх над разумом. В этих строках я делюсь самым сокровенным: от суровых истин нашего мира до трепета случайных прикосновений. Жизнь — это вечный круговорот, и я счастлива, что в этом движении мы оказались рядом.

Я искренне желаю тебе найти в этой книге ответы на свои вопросы или просто почувствовать, что ты не одинок в своих переживаниях. Пусть эти стихи станут для тебя тихим убежищем или, наоборот, искрой, которая разожжёт внутренний огонь. Помни: даже когда старый мир рушится, внутри нас всегда остается место для красоты и правды.

Не забывай оставлять свои комментарии и отзывы. Для меня это не просто текст на экране — это наша связь. Я читаю каждый ваш отклик, и именно они дают мне силы писать дальше. Твоё мнение — это та нить, которая соединяет автора и его читателя.

С любовью,Malia Levit

Власть момента.

Бывают мгновения, когда слова становятся лишними, а единственным языком общения остаются прикосновения. Этот стих — о магии момента, когда два мира сталкиваются в одно целое, и всё, что было важным до этого, превращается в пыль. Почувствуй тепло этого дыхания.

Коснулись пальцы, как бархат, кожи-

И стон наполнил эхом зал.

От наших душ ушла тревога-

И старый мир внезапно пал.

Я тайно лаской твой изгиб бужу-

Во мне горит неистовое пламя.

Раскройся похоти и жгучему огню-

Пусть время остановится над нами.

Твоё фарфоровое тело – пламя:

Оно от жара томится под рукой.

Твои уста, что жаждут быть над нами-

Сегодня отданы лишь похоти одной.

Замкнутый цикл.

Говорят, что жизнь — это дар. Но иногда это просто бесконечная гонка, где хищник и жертва меняются местами так быстро, что не успеваешь заметить. Эти строки — о вечном голоде, который заставляет этот мир вращаться.

Нас кто-то жрёт, мы жрём кого-то тоже,

И кто-то умирает в этот час.

И так происходит каждый день, о, Боже-

Ведь этот кругооборот — закон для нас.

Замкнутый цикл, вечный голод и игра,

Где каждый и охотник, и трофеем был вчера.

Мы строим мир, но сами — часть его меню,

И страх, и жажда вечно держат нас в плену.

Пора признать.

В этом доме истина всегда стоила слишком дорого. Это послание тем, кто заигрался в бога, забыв, что замок из песка рано или поздно рассыплется в пыль. Добро пожаловать в реальность, скрытую за позолотой.

Пора тебе признать, мой друг,

Что ты был глуп как шут и плут.

Пора тебе признать, мой друг,

Ты облажался — вот в чем суть.

Ты был беспечен, неумен,

Своей гордыней ослеплен.

Ты строил замки на песке,

Держа лишь пустоту в руке.

Мечтал ты центром быть моим,

А оказался угловым.

Своей ты злобой ослеплен

И сам собою же казнен.

Ты жаждал власти и огня,

Покрытой похоти венца.

Ты думал, ты велик и смел,

Но оказался не у дел.

Добро пожаловать, глупец,

В свой замок, сотканный из бед.

Незнакомка.

Самое страшное — это когда человек, даривший тебе свет, становится твоим главным палачом. Этот стих о той черте, за которой нежность превращается в пепел, а вера — в немой крик. Мы часто ищем спасения в других, забывая, что самые глубокие раны наносят те, кто знал все наши трещинки. Прочтите это, если вам когда-либо приходилось сжигать мосты, чтобы спасти остатки собственной души.

Я боль пронесу через года

И не забудутся два тела

В биенье чувств и ласках грез

Сплетаясь, с трепетом горели.

Твоей измены не прощу —

Она горит перед глазами.

Закрыв руками рот, кричу

О боли, что меня сжигает.

Ты пеплом стал в моих руках,

Хотя еще вчера был светом.

И тонет мой безумный страх

В немом вопросе без ответа.

Пусть время лечит — это ложь,

Оно лишь раны зашивает.

В моей груди застрявший нож

Твой образ тенью искажает.

Не подходи, не тронь меня,

Я не желаю слышать фальши.

Мой жар в крови навек остыл,

Ты всё, что свято было, вскрыл.

Я выжгу память до корней,

Чтоб не шептала имя в коме.

Среди обманутых теней

Я — незнакомка в этом доме.

Исповедь души.

Это стихотворение станет одной из самых эмоциональных и честных точек в моем сборнике, потому что оно касается темы, которая знакома многим, но о которой так сложно говорить вслух.

Бутылка водки. Снова пьяный.

Кричишь на маму. Страх в глазах.

А я лежу в своей кровати,

И мне так страшно. Дрожь в руках.

Я плачу тихо, чтоб не слышал,

Закрою дверь в свой детский рай.

Там, где игрушки спят спокойно,

Там, где несчастье нету знай.

Накрою голову я пледом

И буду в руки я кричать.

Ведь слышу бас сквозь стены тонкой,

И детство рвется в пленке ломкой.

А этот плед он душит тихо,

Не выпускает, не дает дышать.

Я спрячусь в нем от злого лиха,

Ведь в нём смогу себя спасать.

Я повзрослею, я сумею

Уйти, сбежать, исчезнуть в миг.

А ты потом уж точно пожалеешь,

Я не позволю всё тебе забыть.

Я дам отпор, я не забуду,

Я отомщу, убью тебя!

Но эта месть — не злобой будет,

А силой, что в душе жила.

Пусть боль останется лишь эхом,

Чтоб помнить, что прошла сквозь ад.

Но страх не станет мне помехой,

Я победитель, я солдат!

И мама точно улыбнется,

Когда увидит путь иной,

Ведь счастье к нам ещё вернется,

Я знаю, верю, мама, я с тобой.

Мой генерал.

Генерал стоял у окна, и его силуэт в полумраке спальни казался высеченным из камня. Мундир был расстегнут, но выправка никуда не делась — она была вшита в его кости так же прочно, как верность присяге. Я чувствовала, как воздух в комнате наэлектризовался, становясь тяжелым, почти осязаемым. Здесь, в тишине моего прошлого, среди призраков предательства и боли, единственной реальностью был он.

Он медленно обернулся. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас горел пожар, который не смог бы потушить ни один трибунал.

— Подойди ближе, — негромко произнес он, и этот голос, привыкший отдавать приказы на плацу, сейчас резал тишину как острое лезвие. — Ты ведь знаешь, что здесь нет штаба. Здесь нет званий. Только ты, я и эта ночь, которая сожрет нас обоих.

Я сделала шаг, чувствуя, как бешено колотится сердце. Страх и обожание смешались в один жгучий коктейль.

— Я готова сдаться, мой генерал, — прошептала я, глядя прямо в его безумные очи. — Но учтите, этот плен будет стоить вам всего.

Он сделал резкое движение, сокращая расстояние между нами, и его ладони, грубые от оружия, собственнически легли на мои плечи.

— Стони, кричи! Хочу я слышать имя, что ты кричишь на мокрых простынях, — пророкотал он мне в самые губы, и в этот миг мир за пределами комнаты перестал существовать.

Стони, кричи! Хочу я слышать имя,

Что ты кричишь на мокрых простынях.

Пророкотал мой генерал — отныне

Застыл приказ в безумных тех очах.

В его руках я пеплом рассыпаюсь,

Пульсирует под кожей моя кровь.

Стону я, властвуя над вами,

Мой генерал, сегодня вы — мой бог.

Сдавайся в плен, забудь свои уставы,

Здесь поле боя — смятая постель.

Мы вне закона, вне чинов и славы,

Где каждый стон — пристрелянная цель.

Мой генерал, кричу я от конвульсий,

Сейчас я исполняю твой приказ.

Я буду биться за тебя до стона

На влажных и горячих простынях.

Саркофаг.

Тишина мастерской пахнет свежей древесной стружкой и пылью прожитых лет. Мы часто бежим по кругу, стараясь быть полезными, правильными, «удобными» для других, и не замечаем, как в тени времени кто-то уже заканчивает свою работу над нашим последним пристанищем. Этот стих — напоминание о том, что финал неизбежен, но время, которое осталось до него, принадлежит только вам. Пока инструмент мастера не коснулся последней доски, у вас еще есть шанс вспомнить, ради чего вы пришли в этот мир.

Время и наше придет, наступит и наш финал,

Ведь где-то уже давно гробовщик доделал саркофаг.

Он стружку с колен стряхнул, инструмент аккуратно убрал,

И в темном углу мастерской сделал первый к финишу шаг.

Ты был удобен всегда, служил ты на счастье всем,

Но ты совершенно забыл, чего так давно хотел.

Время твое придет — похоронят в холодной земле,

Опомнись, друг мой родной, и сделай всё, что хотел!

Родное гнездо.

Тишина в этой комнате теперь кажется почти осязаемой. Я захожу сюда по привычке, замирая у порога, словно боясь спугнуть призрак того детского смеха, который еще вчера наполнял каждый угол. Здесь всё осталось прежним: застеленная постель, на которой больше никто не прыгает по утрам, и старый плюшевый мишка, чей стеклянный взгляд направлен в пустоту коридора.

Я провожу рукой по спинке кровати и вспоминаю, как читала здесь сказки, как лечила разбитые коленки и как мы вместе мечтали о твоем большом будущем. Будущее наступило — яркое, стремительное, неудержимое. Ты улетела строить свой мир, а здесь, в старом гнезде, время будто замедлило свой бег. Мы с папой смотрим в окно, провожая взглядом уходящие поезда, и в каждом силуэте пытаемся угадать твой.

Это не грусть потери — это гордость материнского сердца, смешанная с тихой тоской по тем временам, когда весь твой мир умещался в моих объятиях.

Опустела детская постель,

Не играешь ты в свои игрушки.

Позабыла родную колыбель,

И умчала в жизнь свою цветущую.

Мама с папой ждут тебя всегда,

До сих пор храня твои игрушки.

Старый мишка смотрит со стола —

Жаль, что ты из сказки быстро уплыла.

Стала ты взрослее и умнее,

Появились новые дела.

Только мама с папой всё стареют,

И всё так же дома ждут тебя.

Ты летишь к далеким берегам,

Строишь мир, где всё тебе подвластно.

Мы не ходим больше по твоим следам,

Но желаем жизнь тебе прекрасной.

Ты запомни, милое дитя:

Мама с папой ждут тебя у дома.

Пусть летят навстречу нам года —

Мы встречать тебя всегда готовы.

Проебал.

Как заебали меня эти войны,

Я жить хочу красиво, господа!

Я не хочу знать боли и потери,

Хочу я веселиться до утра.

Я не могу терпеть все ваши дрязги,

Я вырваться хочу, нажав на свой курок.

Но эти новости лишь мысли отравляют

И заполняют дыханье чернотой.

Мне не нужны победы в шахматной игре —

Кричу я отраженьям в утренней заре.

Пока вы делите границы и металл,

Я жизнь свою по капле, по крохам проебал.

Хочу сказать вам честно, господа:

Хочу я жить сегодня — не завтра, не вчера.

Устал я быть пешкой в шахматной игре,

Хочу я набухаться и трахнуть суку в дешевом кабаке.

Начало дна.

Тяжелый сапог с размаху опустился в лужу у входа в кабак, обдавая полы затасканного плаща грязными брызгами. Мужчина даже не вздрогнул. Он вошел внутрь, и гул дешевого заведения на мгновение притих, словно захлебнувшись его тяжелой, душной аурой. Воздух здесь был пропитан кислым вином и запахом немытых тел, но для него это была привычная среда.

Он швырнул на липкую стойку горсть потемневших монет и, не дожидаясь, пока трактирщик наполнит кружку, выхватил из его рук целый кувшин. Вино было дешевым, дерущим горло, но он пил его жадно, чувствуя, как внутри разливается тупое оцепенение. К нему тут же подсела одна из местных девок — с вульгарно накрашенными губами и бегающим взглядом, в котором читался только расчет. Она положила ладонь ему на бедро, пытаясь заглянуть в глаза, которые уже давно ничего не выражали, кроме беспросветной пустоты.

— Эй, красавчик, — пропищала она, обдавая его запахом дешевых духов и перегара. — Вижу, ты сегодня щедр. Может, уйдем туда, где потише? Я заставлю тебя забыть обо всем.

Он медленно повернул голову. Его взор был безумным, зрачки расширились, отражая дрожащее пламя единственной сальной свечи на столе.

— Как много разных баб я перетрахал, — прохрипел мужчина, и его голос заставил женщину невольно отшатнуться. — Как много дев бесчестных повидал.

Он схватил ее за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. В его глазах не было страсти, только холодная, выжигающая нутро ярость на самого себя и на весь этот мир, погрязший в крови.

— Средь блятства, пороха и власти я себя вовсе потерял, понимаешь ты это? — он резко оттолкнул ее, едва не свалив с табурета.

В углу зашептались. Какой-то старик в чистом, но поношенном кафтане поднялся со своего места и сделал шаг к нему, протягивая руку.

— Сынок, опомнись, — тихо сказал старик, и в его голосе прозвучала искренняя жалость. — Ты же еще молод. Не губи себя в этом вертепе. Успокойся, присядь, давай поговорим...

Мужчина вскинул голову и расхохотался — страшно, надрывно, до хрипа в легких.

— Не слышу я ваши упреки! — выкрикнул он, ударив кулаком по столу так, что кувшин подпрыгнул. — Хочу я жить в грехе своем! А вы твердите: — Успокойся, — не видя мой безумный взор.

Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток, в котором блеснуло что-то чистое, почти светящееся на фоне этой грязи. Это было то самое «прекрасное», ради чего он был готов улететь в самое начало своего дна.

— Мне не нужна ваша забота, — процедил он сквозь зубы, обращаясь к притихшей толпе. — Я полон грязи до верхов. Оставьте гнить меня в пороке среди своих гнилых грехов.

Он залпом допил остатки вина, вытер рот рукавом, на котором еще виднелись бурые пятна чужой крови, и, не оглядываясь, направился к лестнице, ведущей в темные, пахнущие тленом комнаты наверху.

Как много разных баб я перетрахал,

Как много дев бесчестных повидал.

Средь блятства, пороха и власти

Себя я вовсе потерял.

Я пил вино из кубков грязных,

Смывал чужую кровь с лица,

В объятиях потных и соблазных

Искал начало у конца.

Я слишком долго жил напрасно,

Меняя девок без конца.

Заполню вены я прекрасным

И улечу в начало дна.

Не слышу я ваши упреки,

Хочу я жить в грехе своем,

Но вы твердите: — Успокойся, -

Не видя мой безумный взор.

Мне не нужна ваша забота,

Я полон грязи до верхов.

Оставьте гнить меня в пороке

Среди своих гнилых грехов.