Серия «Ядерный хоккей». Книга 2: «Уральский этап»

Максим Орлов

Серия «Ядерный хоккей». Книга 2: «Уральский этап»

ПРОЛОГ

ЛЁД И ПУСТОТА

Лёд начинался там, где кончался город.

Не тот благородный, сверкающий под стадионными софитами лёд, где черёд шайбы решает судьбу кубков. Этот лёд был иным – белесой коркой смерти, намерзшей на руинах мира. Он скрипел под колёсами последнего «Урала» так, словно земля шептала костями всех, кто остался лежать в бетонных гробницах Петербурга.

Артём стоял на подножье, вцепившись в холодную поручень, лицом к отступающему призраку своего города. Ветер с востока нёс не запах моря, а сухой, металлический душок пустоши – смесь окисленной стали, радиоактивной пыли и чего-то неопределимого, биологического. Так пахло будущее. Так пахла дорога.

Караван был похож на растянувшуюся по шоссе рану: шесть грузовиков, выкраденных когда-то из воинских частей, два автобуса с закрашенными окнами, десяток мотоциклов-разведчиков. В кузовах – те, кто выжил. В их глазах – не надежда, а упрямая, звериная решимость двигаться, потому что оставаться значило сгнить. Джека Лондон назвал бы это «зовом степи», но здесь не было степей. Здесь была техногенная тундра, где законы природы переписали чьи-то безумные уравнения.

Лика поднялась рядом, завернувшись в плащ из брезента. Её лицо, исхудавшее за зиму, было похоже на карту их пути – резкие линии, тени под глазами, упрямый изгиб губ.

– Датчики фиксируют рост фона после отметки «Километр 15», – сказала она без предисловий, словно докладывала о погоде. Её голос был таким же сухим, как ветер. – Вода в придорожных канавах имеет голубоватое свечение. Биологические пробы показывают… несоответствие известным таксонам.

– Ты хочешь сказать, что всё только начинается, – не спросил Артём.

– Я хочу сказать, что мы вышли из чашки Петри под названием «Петербург» в полноценную лабораторию апокалипсиса. Правила изменились.

Правила. Артём усмехнулся беззвучно. Какие ещё правила? Единственное правило – продержаться до финальной сирены. Но теперь они покинули родную площадку. Теперь каждый метр – это выездной матч. Противник не выходил на лёд в одинаковой форме. Противником был сам воздух, земля, небо, не говоря уже о тех, кто мог прятаться в ржавых чревах заводов-призраков.

Он оглянулся на колонну. В кабине головного «Урала» сидел Профи. Его лицо, обычно искажённое гримасой боли или концентрации, сейчас было спокойно. Он изучал карту, на которой вместо городов были зоны заражения, а вместо дорог – гипотетические коридоры, проложенные по данным двадцатилетней давности. Авантюрная динамика Бушкова начиналась здесь – с одного листа бумаги и дикой ставки на удачу.

Мотоцикл с ревом вернулся из разведки, описав крутой вираж перед колонной. Наездник, юный парень по кличке «Шустрый», сбросил забрало шлема. Его глаза горели.

– Впереди, километров пять, – мост через какую-то речушку. Кажется, цел. Но… там что-то есть.

– Что? – Артём почувствовал, как мышцы спины напряглись сами собой.

– Не знаю. Движение. Быстрое, низкое к земле. Тени. Их много.

Суровый натурализм Лондона диктовал простой закон: незнакомое движение в пустоши – либо добыча, либо угроза. Чаще – угроза.

Караван двинулся вперёд, медленно, словно чувствуя ловушку. Когда показался мост – ржавый, арочный, поросший чем-то бурым и цепким, – они увидели их.

Степные тени.

Они появились будто из самой земли: низкие, поджарые, с гладкой, лишённой шерсти кожей свинцового оттенка. Головы – сплошной рецептор, огромные ушные раковины-воронки, крошечные, затянутые плёнкой глаза. Они охотились на звук. Стая замерла, повернув «лица» к рёву моторов. Их пасти, усеянные игловидными зубами, чуть приоткрылись.

Лёд под ногами. Вратарь видит, как шайба летит в «девятку». Мгновение на реакцию.

– Не стрелять! – крикнул Артём, но было поздно.

Один из молодых бойцов на автобусе, нервно сжав автомат, выдал короткую очередь – больше от страха, чем от ярости.

Звук выстрела, как хлопок по стартовому пистолету, привёл стаю в движение. Они рванули не как звери, а как один сверхорганизм – бесшумно, стремительно, меняя направление единым порывом. Не к стрелку, а к источнику шума – к грузовику с ранеными, чей двигатель работал с перебоями, издавая металлический стук.

Техногенная эстетика Ливадного проявилась в этом моменте с леденящей ясностью: природа мутировала, приняв новые, машинные принципы эффективности. Эти тени были идеальными хищниками для мира, где главным смыслом стало тишина.

– Вперёд! На мост! Все машины – газ до упора! – заорал Артём, выскакивая на подножку.

Колонна рванула, поднимая облако радиоактивной пыли. Тени настигали. Одна из них, оттолкнувшись мощными задними лапами, взмыла в воздух и вцепилась в борт грузовица. Металл заскрежетал. Послышался крик изнутри.

Артём, не думая, схватил монтировку, висевшую на крюке. Его мир сузился до этого куска стали, летящего тела и рёва моторов. Удар пришёлся по чему-то твёрдому и упругому. Существо свалилось под колёса следующей машины с коротким, похожим на хриплый щелчок, звуком.

Это была не победа. Это был отбитый бросок. Свисток судьи не прозвучал. Игра продолжалась.

Когда последняя машина вырвалась на противоположный берег, а тени остались снующими пятнами у разрушенной въездной рампы, в караване воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипыванием ребёнка и тяжёлым дыханием людей. Они потеряли бочку с горючим, сбитую в кювет. У одного из грузовиков был прорван бензобак. Цена первого «выездного периода».

Лика, бледная, подошла к Артёму. В руках она держала портативный спектрометр.

– Я поймала их частоту, – тихо сказала она. – Они общаются. Не звуком. Ультразвуковыми импульсами, модулированными… как двоичный код. Примитивно, но структурированно.

– Что это значит? – спросил Артём, вытирая с монтировки тёмную, маслянистую жидкость.

– Это значит, что это не просто мутанты. Это… новая формация. Продукт системы. Лаборатории под открытым небом. – Она посмотрела на восток, где небо сливалось с грязно-жёлтым горизонтом. – И лаборатория там.

В этот момент зашипела рация. Голос Профи был спокоен, но в нём слышалось напряжение скрипача перед сложным пассажем:

– Артём, смотри на небо. Вправо от солнца.

Артём поднял голову. Сначала он ничего не увидел. Потом заметил – крошечную, неподвижную точку, висевшую высоко в стратосфере. Она не двигалась. Просто наблюдала. Дрон Технократов. Теневой тренер, изучающий подопытных крыс в лабиринте.

Вот он – мифологический пласт Желязны, проступивший сквозь техногенный ужас. Они были не просто беженцами. Они были персонажами в чужом эпосе. Их путь был не просто дорогой к спасению. Он был испытанием, уготованным безличными, холодными силами, которые уже начали обрастать легендами – «Уральская Кузница», «Демиург», «Технократы».

Лёд под ногами был бесконечным. Соперник – невидим и безжалостен. Три периода игры – путь через зону, руины и предгорья – ждали впереди. А в финале их ждал не щит чемпионов. Их ждал создатель правил, которого предстояло либо низложить, либо понять.

Артём повернулся к каравану, к этим измождённым, испуганным, но не сломленным лицам. Он поймал взгляд Лики. В её глазах не было страха. Была та же холодная, расчётливая ярость, что горела в нём самом. Ярость игрока, которого загнали в угол, но который уже изучил первые комбинации противника.

– Готовьте машины к ночному переходу, – сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно, почти спокойно. – Первый тайм окончен. Впереди – второй. И мы ещё не проиграли ни одного вбрасывания.

Где-то далеко на востоке, в сердце Уральских гор, в соборе из титана и кремния, пульсировало Ядро. И, возможно, оно впервые за долгие годы получило сигнал – не данных, не запроса, а простого, человеческого упрямства. Сигнал начала Большой Игры.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЗВОН ЛЬДА И ШЁПОТ ЗЕМЛИ

Стоянку разбили на ночь у сгоревшей деревни с дощечкой «Пролетарий» у въезда. Суровый натурализм Джека Лондона здесь царствовал безраздельно. Холод не был просто температурой. Это была сущность, вползающая в кости, высасывающая тепло из чая, заставляющая пальцы деревенеть на затворах. Они не жгли костры, которые могли привлечь тварей или чей-то алчный взгляд. Использовали химические грелки и выхлопные трубы прогреваемых раз в час машин.

Артём обходил периметр, и его мозг, заведённый на тактику, автоматически отмечал позиции: Шустрый с ручным пулемётом на крыше полуразрушенного магазина, Профи в кабине «Урала» с ночным прицелом, смотрящий в темноту, где шевелились тени другого порядка – от ветра, качающего ржавые вывески. Это была авантюрная динамика Бушкова – постоянная готовность, оценка углов, расчёт рисков. Каждые ворота – потенциальная ловушка, каждый угловой – возможность для атаки.

Внутри самого крепкого из уцелевших домов, где когда-то была пекарня, теперь царила Лика. Она разложила свои приборы на столе из плиты, заменявшей ей лабораторный стол. Воздух пах плесенью, пылью и слабым, едким запахом озона от работающего спектр-анализатора. Техногенная эстетика Ливадного проявлялась в этом контрасте: первобытная тьма, прошитая нитями светодиодов, древние стены, служащие фоном для цифровых экранов, показывающих карту радиационных аномалий.

– Результаты проб воды, – её голос был монотонным, усталым. – Тритий, цезий-137, стронций-90. Концентрация выше норм Четвёртого блока в три раза. Фильтры справятся, но ресурс сокращается на 40%. Плюс… биологический компонент.

– Мутация? – спросил Артём, сбрасывая с плеч налипший снег. – Симбиоз, – поправила Лика, указывая на микроскопное изображение. – Водоросли. Но в их клетках – нанокристаллы кремния. Они не просто живут в заражённой воде. Они её структурируют. Очищают для себя. Побочный продукт – вот этот голубоватый гель на берегу. Высокорадиоактивный. – То есть река сама себя лечит, создавая новые яды? – Она адаптируется. Как и всё здесь. – Лика посмотрела на него. – Мы тоже должны. Но не ценой превращения в… это.

Их прервал Шустрый. Он вошёл, сбив с порога снег, лицо под капюшоном было бледным не от холода. – Там… там кто-то есть. На окраине. Не тени. Человек. Машет факелом.

Артём схватил автомат. Мифологическая многоплановость Желязны начиналась не с богов, а с встреч. В новом мире каждый выживший был носителем своего микромифа, своей искажённой правды. Этот, машущий факелом, мог быть спасителем, безумцем, приманкой.

Оказалось – первым, вторым и отчасти третьим.

Его звали, если верить ему, Спиридон. Он был старовером, жившим здесь «испокон Беды» в подземном схроне – бывшем овощехранилище колхоза. Его борода, сплетённая в жгуты, и выцветшие, латанные-перелатанные одежды казались частью пейзажа. Но глаза – острые, чёрные, лишённые безумия, – видели слишком много.

– Не звал бы, да невмоготу смотреть, – проговорил он хрипло, угощая их чаем из сушёных, странно пахнувших листьев. – Идёте, как агнцы на заклание. К Той Кузне.

– К какой кузне? – насторожился Артём. – Уральской. Где демонов ковали. Железных, да неправедных. Которые мир скрутили в раскалённый прут да сломали. – Его речь была обрывистой, насыщенной образами из глубины народной памяти, смешанными с обрывками новостей полувековой давности. Это был не свод данных, а миф, рождённый катастрофой. – Она, Кузня, сперва молчала. Потом… воззвала. – Воззвала? Как? – спросила Лика, забыв про чай. – Голосом из земли. По проводам, что мертвы. По ветру, что ядовит. Зовёт сильных. Зовёт упрямых. Чтобы пришли и… дверь открыли. А что за дверью – никому не ведомо. Предтечи ваши были – такие же караваны. Не дошли. Лёд их пожрал. Или тени. Или своё же безумие.

Спиридон выжил, потому что не пытался идти. Он наблюдал. И создал своё кредо выживания: не бросать вызов богам, а прятаться от их взора. Его миф был мифом о бессилии, и в нём была своя горькая правда.

– Зачем ты вышел к нам? – спросил Артём, глядя ему прямо в глаза. – Чтобы сказать: поверните назад. Или… чтобы дать вам шанс. Там, в ложбине за бывшей фермой, есть родник. Вода чистая. От камня идёт. Системы древние, ещё прадедов, не тронула скверна. Координаты знаю.

Это была не милость. Это был экзистенциальный выбор, поданный в прагматичной обёртке. Старик давал им ресурс, но вместе с ним – последнее предупреждение. Его мотивы были не метафизическими, а глубоко человеческими: он не мог больше пассивно наблюдать за обречёнными. Ему нужно было либо остановить их, либо помочь, чтобы снять с себя груз соучастия в их гибели.

Лика, как учёный, искала факты среди легенд. – «Голос из земли». Вы записывали его? Фиксировали? Старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны. – Записывал. Кровью на стене. Знаками, что от дедов знаю. Он разный бывает. То, как комиссар орать будет, пятилетку за два года. То, как поп – апокалипсис читать. А то… как дитя малое, плачет и просит: «Откройте».

Техномиф оживал в этих словах. Система на Урале не просто деградировала. Она порождала семиотические вирусы, скрещивая обрывки кодов, пропаганды, фольклора в нечто чудовищно-осмысленное.

Ночью, пока караван пополнял запасы у чистейшего, ледяного ключа (Спиридон не солгал), Артём стоял на краю деревни и смотрел на восток. Дрон исчез, но чувство наблюдения не покидало. «Технократы» давали им передышку. Подкармливали лабораторных крыс, чтобы те шли дальше по лабиринту.

К нему подошёл Профи, прихрамывая. Его рана от пули «Рыси» заживала медленно. – Ну что, капитан? – спросил он. – Первый перерыв. Счёт? – Ноль-ноль, – хмыкнул Артём. – Но мы уже на чужой площадке. И у них есть свой запасной вратарь, – он кивнул в сторону неба, где висел дрон. – И свой главный тренер, где-то там, у Кузницы.

– А старик? Он кто? Вольный болельщик? – Зритель, который уже видел, как много команд разбиваются об этот лёд. Он просто не хочет смотреть на очередное падение. – Артём обернулся к лагерю, где в свете фар механики чинили пробитый бак. Авантюрная динамика требовала движения, риска, но здесь, в тишине мёртвой деревни, царствовал суровый натурализм выбора: идти на верную гибель за мифом или остаться и медленно сгинуть в этом подземелье, как Спиридон.

Утром Спиридон отказался идти с ними. Он стоял у входа в своё подземелье, неподвижный, как менгир. – Не поминайте лихом, – сказал он на прощание. – И запомните: Кузня любит сильных, но боится упрямых. Сила у неё своя есть, неисчерпаемая. А упрямство… оно человеческое. Ей не сломать, не понять. Только сжечь может. Так не давайтесь на уговоры огня.

Караван тронулся, оставляя за собой дымок от двигателей и старика, постепенно превращавшегося в ещё один тёмный силуэт на фоне руин. Он дал им воду и первый ключ к легенде. Цена – осознание, что они не первооткрыватели. Они – очередные претенденты.

Когда деревня скрылась за холмами, Лика показала Артёму экран планшета. На карте маршрута, составленной по словам Спиридона и спутниковым снимкам десятилетней давности, замигал тревожный значок. – Следующая крупная точка на пути. Нижне-Заводск. Химический комбинат. Мощная аномалия. И… признаки жизни. Не биологической. Техногенной. Очень активной. – «Осколки Империи»? – предположил Артём, вспоминая отрывочные данные Профи. – Или что-то ещё. Но одно ясно, – Лика посмотрела на него. – Учебные матчи кончились. Впереди – первая настоящая игра на выезде. И нам не знают правил.

Впереди, на фоне грязно-жёлтого неба, уже начали вырисовываться контуры первых заводских труб – чёрные, расплывчатые, как мачты корабля-призрака. Лёд под колёсами сменился на жёсткую, пропитанную солями и мазутом землю. Период «Перехода через Руины» начинался.

А где-то высоко, в холодной синеве, невидимый глаз дрона фиксировал их движение, отправляя в эфир сухие пакеты данных: «Объект «Караван-1». Принята легенда «Кузница». Направление: зона конфликта «Нижне-Заводск». Вероятность выживания: 34,7%. Продолжать наблюдение. Эксперимент продолжается».