Я не прыгну с моста

Максим Михайлов

Я не прыгну с моста

Глава1.Записка на кухонном столе

Все персонажи, события и географические названия в этой книге вымышлены. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями является случайным.

Питер плакал.

Он плакал не так, как плакал наш родной городишко Каменка. Там слёзы небес были грязными: они смешивались с чёрным снегом и стекали по разбитому асфальту лужами цвета мазута.

Питер плакал красиво. Эстетично. Меланхолично.

С низкого графитового неба срывалась водяная пыль. Она оседала на моих волосах, на воротнике драпового пальто, которое было мне велико на размер, и на клетчатых сумках.

В каждой руке я нёс по потёртой спортивной сумке с выцветшими полосами по бокам. Мама тащила за собой чемодан на колёсиках. Одно колесо давно заедало, поэтому чемодан то и дело заваливался набок, оставляя на мокром асфальте короткие грязные следы.

Ручки сумок больно впивались в пальцы, но я не выпускал их.

Внутри лежали мои учебники, спортивная форма, несколько вещей и старая фотография матери. В мамином чемодане помещалась почти вся её жизнь: одежда, лекарства, документы и две кастрюли, которые она почему-то не захотела оставлять.

Другого прошлого у нас почти не осталось.

— Рома, не тащи всё сам, — хрипло сказала мама за моей спиной. — Такси уже подъезжает. Давай я возьму маленькую сумку, а большую понесёшь ты.

Я не обернулся.

— Не надо. Я сам донесу.

— У меня плечо болит, но я ещё не развалилась.

— Мам, я сказал: сам.

Если я обернусь, то увижу её лицо. И тогда мне снова станет ясно, как сильно она устала. Увижу сеточку морщин у глаз, следы дешёвого тонального крема и губы, которые она сжимала, чтобы не расплакаться.

Я не стеснялся её. Я стеснялся собственной беспомощности рядом с ней. Ненавидел, что не мог забрать у неё боль, как забирал тяжёлые сумки.

Два года назад мы переехали в Петербург.

Мне было шестнадцать. Маме — сорок три.

Она нашла работу диспетчером в такси и почти сразу начала пропадать на сменах. После ночных смен мама приходила домой с красными глазами и напряжёнными плечами. От её куртки пахло дешёвым кофе, дождём и чужими сигаретами.

Я поступил в новую школу.

Точнее, меня перевели в гимназию «Север» — одну из тех, куда обычно попадали дети людей с деньгами, связями и фамилиями, известными не только в своём районе.

Сам я бы туда, наверное, не попал. Не потому, что плохо учился. Учёба давалась мне легко, особенно алгебра: контрольные я обычно писал лучше многих одноклассников. Просто в этой гимназии одних хороших оценок было мало. Нужны были рекомендации и собеседование.

Нам помогла Ольга Сергеевна — мамина знакомая ещё по Каменке. Когда-то они вместе работали в районной библиотеке. После переезда Ольга Сергеевна устроилась в гимназию секретарём директора. Она помогла маме разобраться с документами, рассказала о вступительных испытаниях и поговорила с директором, чтобы мне разрешили пройти их на общих основаниях.

— Пусть попробует, — сказала она. — Мальчик способный.

«Попробует» означало вступительные испытания и собеседование. Я сдал их и поступил.

Гимназия была бесплатной, но в десятом классе там предлагали дополнительные профильные занятия. Мама считала, что без них мне будет трудно среди ребят, которые готовились к экзаменам с репетиторами. Поэтому она подписала договор и каждый месяц переводила деньги через банковское приложение.

Для большинства родителей эта сумма была незначительной, а для нас всё равно оставалась огромной. После каждого перевода мама ещё долго проверяла баланс, словно надеялась, что потраченные деньги каким-то чудом вернутся.

Иногда после оплаты мама говорила, что не хочет есть. Иногда откладывала покупку лекарств или снова заклеивала подошву старых ботинок.

— Может, я пойду в обычную школу? — спросил я однажды.

Мама сидела на краю дивана и смотрела в экран телефона, где только что уменьшился баланс.

— Нет. — Мы не потянем. — Потянем. — Мам… — Ты будешь там учиться, Рома.

Она произнесла это так, будто гимназия была не школой, а единственным шансом, который она могла мне дать.

Ольга Сергеевна помогла маме разобраться с документами и договорилась, чтобы меня допустили к вступительным испытаниям. Но за меня ничего не решала. Алгебру я написал почти без ошибок, русский — на проходной балл. В итоге меня приняли в десятый класс.

Мы жили на окраине, в маленькой студии возле Девяткино.

Двадцать квадратных метров, узкая кухня, старый диван-книжка, на котором спала мама, и моя узкая кровать у окна. Между ними едва оставалось место для прохода, а из окна открывался вид на стену соседней многоэтажки.

От нашей студии до гимназии «Север» дорога занимала почти час. Я ехал с пересадкой, стоя в переполненном транспорте, пока моих будущих одноклассников подвозили к самым воротам.

В первый день я понял: дело было не в часе дороги. Между нашей квартирой возле Девяткино и этим местом лежала целая пропасть. Мама называла это началом новой жизни.

Я называл это другой клеткой.

Но молчал. Потому что она старалась. Мама всегда старалась. Ради меня.

Пять лет назад отец перестал быть для меня кумиром.

Мне было одиннадцать, но я уже многое видел и понимал. Раньше мне казалось, что он просто строгий. Взрослые вообще бывают строгими. Так говорил он сам: его нельзя перебивать, нельзя спорить, нельзя задавать лишних вопросов.

Отец преподавал математику в моей прежней школе и привык, что ему подчиняются не только ученики. Дома он ждал того же.

Он был молчаливым, тяжёлым человеком. От него пахло мелом, дешёвым парфюмом и табаком — запахом, который въедался в пальцы и одежду после сигарет.

Отец говорил мало, но каждое его слово звучало как приказ.

Мама тогда не работала. Она была, как он любил выражаться, «хранительницей очага».

Он произносил это с кривой усмешкой, будто мама была не человеком, а домашней прислугой, которую он милостиво содержал.

Она пекла пироги с капустой, стирала его рубашки, гладила брюки и ждала его с работы. А он оставлял на комоде деньги — ровно столько, сколько считал нужным. Зарплату забирал целиком и прятал в тайнике в коридоре. Маме выдавал деньги по списку.

— Пять тысяч — на продукты. Две — на хозяйство. И не проси больше.

Если она покупала себе лишнюю помаду или пачку дорогого чая, он устраивал допрос. Спрашивал, зачем ей это понадобилось, кому она хочет понравиться и почему она не умеет быть благодарной.

Сначала он только кричал. Потом начал хватать её за запястья.

Я помню, как его пальцы впивались в мамину руку, оставляя на коже красные следы. После этого она долго не снимала кофту, даже когда в квартире становилось душно. Прятала руки в рукава и делала вид, что всё нормально.

Потом он впервые ударил её при мне.

Это случилось из-за какой-то мелочи. Мама пересолила суп или не успела погладить его рубашку — сейчас я уже не помню.

Помню только, как тарелка дрогнула в её руках. Как отец резко поднялся из-за стола. И как его ладонь обрушилась на её щёку.

Звук был коротким и сухим.

Мама даже не вскрикнула. Только повернула голову, будто удар пришёлся не по ней, а по кому-то другому.

Я стоял в дверях и не мог пошевелиться.

Отец посмотрел на меня.

— Чего уставился, балбес? — рявкнул он. — Иди к себе.

Я ушёл.

Не потому, что послушался. Потому что испугался.

После этого он больше не скрывался. Мог ударить маму по лицу, толкнуть плечом, схватить за волосы, если она пыталась уйти из комнаты.

Иногда после ссоры в квартире становилось тихо. И эта тишина была страшнее крика.

Мама потом собирала осколки с пола, поправляла волосы и говорила: — Ничего, Ромочка. Папа просто устал.

Она всегда его оправдывала. Даже когда у неё темнела кожа под глазом. Даже когда она прятала синяк на шее воротником старого вязаного свитера. Даже когда тональный крем ложился на лицо неровными жёлтыми пятнами и не мог скрыть следы его пальцев.

А потом в его жизни появилась другая женщина — бухгалтерша из Воронежа. По крайней мере, так говорили бабушки в подъезде. Откуда они всё узнали, я не знал. Кто им рассказал — тоже.

Но вскоре отец действительно ушёл.

После него остались долги, мамины синяки и фамилия, от которой она старалась отгородиться.

Мы не бежали от него. Мы уезжали от всего, что он оставил после себя. От долгов. От страха. От города, где его знали все, а нас продолжали воспринимать как часть его семьи.

Я помню тот день в деталях, потому что именно тогда моё детство захлопнулось на замок.

Я помню запах жареной картошки с луком, которую мама готовила на ужин. Запах её духов — сладких, приторных, купленных на рынке. И звук. Сухой, рваный треск разрываемой бумаги.

Мама сидела на табуретке. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к стене над холодильником — туда, где среди выцветших виниловых обоев в мелкий, пожелтевший от времени цветочек висела моя фотография в дешёвой деревянной рамке.

Первый класс. Короткая чёлка, сбитая набок, и тот упрямый, волчий взгляд исподлобья, который я до сих пор не переносил.

На фотографии я смотрел прямо в камеру, словно хотел продырявить объектив. Теперь рамка висела криво. А на кухонном столе лежала записка.

Мама держала её в руках. Её пальцы дрожали, но она старалась этого не показывать.

— Что там? — спросил я.

Она не ответила.

Я подошёл ближе.

На тетрадном листе в клетку было написано всего несколько слов: «Мне надоело жить в этом доме. Забирай сына и не вмешивайся в мою жизнь».

Отец ушёл, оставив после себя душный запах парфюма, пустой шкаф и несколько фраз — будто нескольких слов было достаточно, чтобы снять с себя ответственность за всё, что он сделал.

Мама смотрела на записку, будто надеялась, что буквы изменятся.

— Он больше не придёт, — прошептала она.

Но сказала это неуверенно — скорее убеждала себя, чем меня.

Я посмотрел на её лицо и впервые понял: она боялась не только того, что отец ушёл. Она боялась, что он может вернуться.

— Рома?

Голос матери вырвал меня из воспоминаний.

Мы стояли под козырьком подъезда. Вокруг шумел Петербург. Машины шипели колёсами по мокрой дороге, где-то за стеной дома ругались дети, а из открытого окна тянуло жареным луком.

— Что? — спросил я.

— Я говорю, сумки можно достать из багажника. Водитель уже его открыл.

— Да вижу я. Иду. И твой чемодан возьму. Сейчас…

— У тебя спина заболит, милый, от такой тяжести.

— Ничего, справлюсь.

Она замолчала. В этот раз я обернулся.

Мама стояла рядом. На ней была выцветшая куртка, слишком тонкая для питерской осени. Волосы она собрала в небрежный хвост, а на губах почти не осталось помады.

Она выглядела маленькой. Уставшей. Но всё ещё моей мамой.

— Я справлюсь, — сказал я мягче.

Она кивнула.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Мы, конечно, надеялись воспользоваться лифтом, а не тащить весь наш скарб по лестнице. После долгой дороги сил почти не осталось, и хотелось лишь поскорее добраться до кровати.

Лифт, разумеется, не работал.

В боку кололо. В голове стучало.

Мама опустила сумки на ступеньки и через несколько секунд догнала меня. Она держалась за перила, тяжело дышала и прижимала ладонь к груди.

— Рома, подожди.

— Не держись за сердце, — сказал я. — Ты мне нужна.

— Я в порядке.

— Ты всегда это говоришь.

Мама улыбнулась, но улыбка получилась слабой.

— Ты мой совсем взрослый сын, а всё равно командуешь, — сказала мама.

— Кто-то же должен.

Она опустила взгляд и несколько секунд молчала. Я почувствовал: мама хочет что-то сказать.

— Прости меня, — тихо произнесла она.

— За что?

— За то, что мы остались в Каменке так надолго. За то, что я не смогла раньше найти нормальную работу. За то, что…

— Не продолжай.

— Рома…

— Не надо.

— Я должна была…

— Ты ничего мне не должна.

Она посмотрела на меня. В её выцветших глазах стояли слёзы.

— Я только хотела, чтобы у тебя было нормальное детство.

Я сжал пальцы на ручке сумки.

— Ты дала мне всё, что могла.

— Но этого было мало.

— Нет, — сказал я. — Мало было у него. Не у тебя.

Мама отвела взгляд. Я знал, о ком она думала. О человеке, который оставил нас с долгами, страхом и запиской на кухонном столе. Человеке, чьё имя я до сих пор не любил произносить вслух.

— Мы начинаем сначала, — сказал я.

— В этой съёмной квартире?

Я посмотрел на лестничную площадку: на грязные стены, облупленную краску и лампочку, которая мигала над нашими головами.

— В этой жизни.

Мама вытерла щёку рукавом.

— Ты обязательно станешь врачом?

— Обязательно.

— Даже если будет сложно?

— Особенно если будет сложно.

Она кивнула. И мы поднялись на наш этаж.

Через год после переезда я уже знал Петербург по запахам.

Утром город пах мокрым камнем, кофе из автоматов и чужими сигаретами. В метро пахло железом и сонными людьми. В нашей квартире — старым диваном, стиральным порошком и капающим краном.

А гимназия пахла дорогими духами, полированной мебелью и деньгами.

Гимназия номер пятнадцать стояла за коваными воротами. Трёхэтажное здание из красного кирпича, с мраморным холлом и стоянкой, заставленной «БМВ» и «Мерседесами».

За этими воротами начиналась другая жизнь. Та, в которую меня впустили, но своей частью не сделали.

В первый день учебы в гимназии я пришёл раньше всех.

На часах было без двадцати восемь.

Я вошёл в холл, стряхнул с ботинок воду и сразу почувствовал на себе чужие взгляды.

Мой старый рюкзак. Серая водолазка с растянутым воротом. Джинсы, которые уже начали выцветать на коленях. Дешёвые ботинки, промокшие насквозь.

Я привык к этим взглядам. Сначала они ранили. Потом стали просто шумом.

— Новенький?

Я обернулся. Передо мной стояла Ева Ланская.

Тогда я ещё не знал, что через несколько месяцев она станет главным человеком в моей жизни. И через несколько лет — человеком, которого мне придётся вырвать из неё.

Ева была красивой. Не просто красивой — такой, на которую оборачивались даже те, кто делал вид, что не обращает внимания.

Волосы цвета жидкого золота были собраны в небрежный пучок. Только небрежность эта, скорее всего, стоила дороже всей моей одежды. На ней был кашемировый свитер пастельно-розового цвета, клетчатая юбка и замшевые туфли.

Она смотрела на меня так, будто я был пятном на её обуви.

— Ты наш новый экспонат из музея бедности? — спросила Ева.

Рядом с ней засмеялись две девушки. Кристина Погорлецкая — высокая, бледная, с длинными чёрными волосами и тёмной помадой. И Милана Воронова — брюнетка с холодным лицом и дорогими часами на тонком запястье.

— Ева, оставь его, — сказала Милана. — Он даже не из нашего круга.

— Именно поэтому и интересно.

Ева обошла меня по дуге, разглядывая с головы до ног.

— Как тебя зовут?

— Роман.

— Какое народное имя.

— А твоё какое?

Она вскинула бровь.

— Ева Ланская.

— Поздравляю.

Кристина хихикнула.

Ева впервые посмотрела на меня внимательнее.

— Ты не боишься?

— А должен?

— Обычно новенькие пытаются понравиться.

— Обычно я не интересуюсь тем, что делают обычно.

На несколько секунд вокруг стало тихо. Милана скривилась.

— Он дерзкий.

— Нет, — сказала Ева. — Он просто ещё не понял, куда попал.

Она подошла ближе. От неё пахло малиной, дорогими духами и чем-то табачным.

— Здесь не любят тех, кто притворяется особенным.

— Хорошо, что я не притворяюсь.

На её губах появилась улыбка. Не весёлая. Хищная.

— Кристина, ты слышала? Он ещё и разговаривает.

— Слышала, — ответила Кристина. — Я бы даже сказала, что он симпатичный.

Милана фыркнула.

— Симпатичный? Он похож на человека, которого забыли забрать из пункта выдачи.

— А мне нравится, — сказала Ева.

Я посмотрел на неё.

— Что именно?

— Твоя уверенность.

— Она не продаётся.

Ева чуть склонила голову.

— Все продаётся, Рома.

— Ты ошибаешься.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, будто пыталась решить, что именно перед ней: глупый мальчишка или человек, который действительно не понимает правил.

Потом Кристина достала телефон.

— Ева, спорим?

— О чём?

— Что ты не заставишь его влюбиться в себя.

Ева медленно перевела взгляд на Кристину. Милана улыбнулась.

— Отличный спор.

— На какую сумму? — спросила Ева.

— Пятьдесят тысяч.

Я хотел уйти, но почему-то остался.

Ева посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло любопытство. И ещё что-то, чему я тогда не нашёл названия.