Сердце купола

Максим Меркушин

Сердце купола

Часть первая. Трещина

Глава 1. Зеркало и голос

(Каин)

«Ты должен найти меня!»

Крик прошёл сквозь сон, как палец сквозь мокрую бумагу. И прозвучал он не во сне: будто кто-то стоял у самого изголовья и сказал это мне в ухо. Я сел. Пульс колотился под горлом, пальцы держали простыню так, словно кровать собиралась уехать из-под меня.

Будильник заиграл на три секунды позже. Шесть утра. Выходные кончились, не начавшись.

Аврора спала, уткнувшись в подушку; прядь тёмных волос вздрагивала в такт дыханию. Беззаботная. И не обязанная вставать, — царапнула привычная кислая мысль. После повышения, когда мы въехали в башню «Эверест», я настоял, чтобы она не работала. «Давай подумаем о семье», — говорил я. «Давай построим свой мирок», — отвечала она, сияя. Когда сияние стало тише, я не заметил.

Свой мирок. В моногороде, который когда-то был зелёной планетой. Настоящего солнца здесь не видели шесть поколений: свет умирающей звезды едва пробивался сквозь купол и размазывался в серый день. Человечество, спасаясь от неё, истратило все ресурсы на эту грандиозную могилу и теперь жило в ней, как живут в доме, назначенном под снос: рожало детей, ходило на работу и молилось.

Молилось особенно усердно с тех пор, как явились Они. Кто они на самом деле, не знал никто. Религиозные войны закончились, когда сильнейшие объединились во Всемирную Церковь Единого Бога. Её товар — вечная молодость в обмен на полную покорность. Конкурентов стёрли. Мир стал серым, тесным и благочестивым — для тех, кто мог заплатить.

Я мог. Ценой работы в «специальном отделе» банка, который возвращает проблемные долги. Ценой красно-чёрных таблеток. Армейский стимулятор со складов войны, которую давно никто не помнил: несколько часов я работал, как машина, а потом сутки не мог вспомнить, зачем вообще работаю. Поставлял их мой арендатор. Арес. Тот самый. Бог войны в изгнании жил в старой квартире Авроры на задворках планеты и расплачивался со мной таблетками вместо денег. Других запасов у бога войны не осталось.

В зеркале прихожей стоял мужчина за тридцать, с прямой спиной и первой упрямой сединой у висков. Седина меня радовала. Их «вечную молодость» я не принимал, как не принимали её мои родители: они хотели прожить отмеренный срок честно и прожили.

До работы я шёл час, заглушая тревогу ритмом шагов. Толпа текла по улицам: офисный планктон вроде меня и сытые «вечно молодые» с сияющей кожей, чьи взгляды скользили по мне без интереса. Я был своим, пока мой атеизм оставался при мне.

У входа в башню «Галерея», где на 67-м этаже помещался мой банк, как всегда, сидел одноглазый бродяга в обтрёпанном плаще с пустой жестяной кружкой. Каждый день я бросал ему монету, не глядя. Монета всегда была одна и та же: старый медный кругляш с солнцем на одной стороне, из отцовской коробки. Почему, я не знал.

Сегодня я посмотрел.

Глаз у него был один, и он ничего не просил. Он оценивал. Так смотрит не нищий, а часовой, который только что убедился: пришёл тот, кого ждали.

Меня обдало холодом. Я бросил монету в кружку, не услышав звона, и почти бегом вошёл в вестибюль.

Весь день я был не в себе. Цифры расплывались. Когда лифт на пятидесятом этаже дёрнулся и свет на секунду погас, кто-то в очереди буркнул: «Опять скачки в нижних секторах. Третий раз на неделе». Я пропустил это мимо ушей.

К полудню я не выдержал и подошёл к окну кабинета. Окно выходило на главную достопримечательность района, золотую Башню Церкви. Она сияла, как витрина ювелирного, куда меня не пустили бы даже в выходном костюме. У её шлюзов сновали дорогие машины и выпускали служителей в расшитых белых мантиях.

Я поднёс к губам кружку, делая вид, что отдыхаю. Но зрачки, всё ещё сжатые вчерашней таблеткой Ареса, сами навелись на окна напротив. На одном из средних этажей стоял мальчик. Лет десяти, очень бледный, в простой белой рубашке. Силуэт у него дрожал, будто я смотрел сквозь горячий воздух над плитой.

Он смотрел прямо на меня.

И голос прозвучал снова. Не во сне. Тихий и чёткий, прямо в мозгу:

«ПОМОГИ МНЕ. ОНИ НЕ ДАЮТ МНЕ УМЕРЕТЬ».

Виски прошило болью. Кружка выскользнула из пальцев, фарфор разлетелся по полу. Когда зрение прояснилось, к мальчику уже бежали фигуры в тёмном. Схватили за руки, загородили собой. В последний миг, прежде чем его утащили вглубь комнаты, я поймал его взгляд. Страха там не было. Только усталость, старая, как сам купол, и просьба.

— Всё в порядке? — спросила секретарша.

— Кофе слишком горячий, — пробормотал я и полез собирать осколки. Руки тряслись.

Домой идти не хотелось. Откат после таблеток я знал хорошо: он не разговаривает детским голосом и не просит дать ему умереть.

Меня звали. И в золотой башне это слышали не хуже меня.

Глава 2. Дань

(Каин)

После работы я не пошёл домой. Сначала позвонил Авроре со служебного коммуникатора и сказал, что задержусь.

— Опять отчёты? — Её голограмма улыбалась, но осторожно. — Каин, за этот месяц я разговаривала только с консьержем и с кофемашиной. Кофемашина, кстати, слушает лучше.

— Я постараюсь пораньше.

— Ты говорил это на прошлой неделе.

Ответить мне было нечего. Мы оба сделали вид, что это шутка.

Дорога на задворки планеты, в трущобы бывшей Африки, заняла вдвое больше обычного. Каждый священник в вагоне монорельса казался шпионом. По пути я купил у торговца пачку сладких лепёшек — привычную «дань» своему арендатору. Район пах гарью, мусором и мокрой золой. В бликах костров дрожали ржавые стены. Подъезд, как всегда, был подозрительно чист: заслуга скучающего бога.

Дверь распахнулась раньше, чем я позвонил.

Арес стоял босой, в майке и простых штанах. На обычно беззаботном лице была тревога. Он выглянул мне за спину, проверяя, один ли я.

— Заходи. У тебя вид, будто за тобой гонится легион фурий.

— Я видел его. Слышал. В Башне Церкви. Мальчик.

Арес подошёл к окну и задёрнул штору, хотя снаружи и так была тьма. Левой рукой он потёр рёбра, где под майкой угадывался старый белый шрам.

— Рассказывай.

Я рассказал: сон, одноглазого, окно, слова, боль. Пока я говорил, шрам на его боку почернел и начал сочиться тёмным.

— Вторые сутки так, — сказал он. — Раньше ныл раз в год, к ночи. Теперь не отпускает. Это не моя рана, человек. Она отзывается на чужую.

— На чью?

— Ты же слышал, кто тебя просит. Не прикидывайся. — Он налил мне чаю, крепче обычного, и сунул кружку в руки. — Пей. Трясёшься.

Чай обжёг горло, и мир на секунду стал настоящим.

— Одноглазый — это Один, — сказал Арес. — Старый болтун и манипулятор. Раз он вышел на тебя, канал открыт. Один зря не шевелится.

— Какой канал? Арес, кто этот мальчик?

Он долго смотрел в чашку.

— Нас осталось мало. Афина ушла в приют для сирот и учит детей, которые не знают, кто она. Гермес держит почту в нижних секторах и прячет под посылками чужие письма. Деметра не выходит из оранжереи, где растёт последняя в городе пшеница. Мы слабеем, потому что планета умирает, а мы с ней связаны. Но он… — Арес поднял глаза. — Он не из нашей когорты. Самый младший. Родился уже после того, как построили купол, из последней вспышки веры, страха и отчаяния. Церковь нашла его первой.

— И что сделала?

— Приковала. Называют его «Сердцем купола». Из него качают ту самую «вечную молодость», которую продают пастве. Пока он мучается, банкет продолжается.

Я вспомнил сияющие лица в толпе, очереди у Башни, сытые лица служителей.

— Как батарейка, — сказал я.

— Как якорь. — Шрам дёрнулся. — Он держит всю эту агонию на плаву, и мы чувствуем каждый его вздох. Для него это медленная смерть. Для нас тоже.

— Его надо освободить.

Арес коротко рассмеялся.

— Освободить. Он сидит в самой охраняемой цитадели в истории. И освободить его можно только смертью. Говорят, если он умрёт, купол рухнет вместе с ним. Церковь этого боится до икоты. А что будет с нами, мы не знаем. Может, исчезнем. Может, наконец уснём.

— При чём здесь я?

— Ты его слышишь. Не вообразил, не увидел призрака. Услышал. Атеист, у которого голова не набита молитвами, и душа почему-то откликается на его боль. Ты можешь быть проводником. Ключом. Или мишенью.

Он сказал это так, как говорят о погоде на завтра.

И вдруг вскинул голову, как зверь, уловивший звук. Расслабленность слетела с него разом. Он метнулся к окну и отодвинул край шторы на сантиметр.

— Собирайся. Сейчас.

— Что?

— Сети слежения. Если Сердце подало голос, Церковь начнёт сплошной скрининг. Твоя сцена в офисе, взгляд на Башню… этого хватит. А раз ты здесь, выйдут и на этот адрес.

— Аврора…

— С ней пока не свяжут. Есть время. Но не здесь. Уходи тем же способом, что в прошлый раз, и возвращайся домой как ни в чём не бывало. — Он рывком открыл шкаф и стал швырять вещи в походный мешок. — И слушай. Если надо будет понять, как Церковь ловит слышащих, найди Афину. Приют «Три сестры», Нижнее кольцо. Скажи, что я жив. Она одна знает, как они работают.

— Арес…

Он обернулся, и иронии в его взгляде впервые не было.

— Я слишком долго прятался. Может, Один прав, и бегать пора перестать. А теперь вали!

От этого «вали» у меня заложило уши. Я попятился к комнате с гобеленом. На пороге оглянулся: контуры Ареса уже плыли, как воздух над костром, и в квартире пахло горячим железом.

Я бросился к гобелену, представляя свою гостиную в «Эвересте». Полотно замерцало. Последнее, что я услышал, шагая в вихрь, был треск: этажом ниже ломали дверь.

Портал выплюнул меня на ковёр в моей стерильной гостиной. Из спальни доносилось ровное дыхание Авроры.

Я постоял у окна, слушая, как за стеклом гудит вентиляция города. Мальчик, шрам Ареса, треск двери этажом ниже — всё это осталось где-то за пределами этой комнаты.

Я лёг на диван, не раздеваясь. Утром совру, что засиделся за картами у Ареса. Пока это почти не ложь.