Максим Ельцов.

Интриги дядюшки Йивентрия



скачать книгу бесплатно

Том первый

Глава I

По мнению историков и сочувствующих им бездельников, улица Попутных Ветров в точности повторяла все изгибы тропы на водопой, протоптанной одним полуслепым трехлапым волком от своего логова. Род человеческий в те лохматые времена имел поразительную способность обожествлять практически все, что попадалось в поле зрения. Так уж получилось, что трехлапый волк был вполне успешно обожествлен и стал, таким образом, Трехлапым Волком, а его тропка стала, естественно, местом сакральным и всячески почитаемым.

Пролетели тысячелетия, за это время некоторые люди научились ходить всего на двух конечностях. Тропа, в свою очередь, превратилась в широкую полосу непролазной грязи, ее стали называть дорогой. Вдоль дороги разрослись деревушки феноменально нищенского вида, в центре каждой из которых дорога ныряла в отличную приправленную отбросами лужу. В луже лениво похрюкивающими островами возлежали свиньи. Покой их нарушался только в двух случаях: или пора было превращаться в ветчину, или через их лужу проносились на шелудивых клячах правитель этих мест и его свита. Между прочим, этот правитель носил славное имя Лупри, что в дословном переводе на современный язык значит «трехлапый волк». Господин Лупри был еще большей свиньей, чем обитатели лужи.

Незаметно пролетел пяток-другой веков, и дорога, обманутая коварными людьми, оказалась в плену городских стен. Ее окружили несуразные дома из невероятно унылого серого камня, ее вымостили булыжником, ее даже стали иногда подметать в честь праздников (в основном похорон, конечно же). С дорогой случилось самое страшное, что может случиться с дорогой: она стала улицей. Этот и без того прискорбный факт люди после некоторого размышления решили усугубить и дали улице имя, уже упомянутое выше. Улица Попутных Ветров довольно романтичное название, но никакой романтикой тут и не пахнет. Просто по ней было принято провожать господ Лупри на бесконечные подвиги во множественных войнах, которые тогда были в моде. Каждый раз провожающие очень надеялись на то, что провожаемые уйдут с концами, ну или хотя бы подальше и на подольше. А уйти подальше и на подольше гораздо проще при попутном ветре. К счастью, господа Лупри к тому времени уже окончательно погрязли в кровосмешении и самодурстве и не смогли углядеть в названии никакой издевки. Все-таки есть у кровосмешения и самодурства свои плюсы.

Следующие век или два промелькнули и вовсе незаметно. Улица сменила булыжник на брусчатку, перестала умываться помоями и предпочла в качестве своих берегов более изящные домики, хотя какие там домики, скорее уж особняки или даже дворцы, которые, между прочим, смотрели на улицу приветливо светящимися окнами, а не глухими ставнями. Вдоль улицы появились изящные масляные фонари. Довольно бессмысленные с точки зрения освещения, но очень полезные, по мнению собак, объекты. Вот как раз в свете этих фонарей и прогнали в шею господ Лупри по всей улице Попутных Ветров от их родового замка до их родовой виселицы, ставшей серединой площади Благого Намерения.

И осталось от них на память только название города. Просто и без изысков: Лупри. Пожалуй, кровосмешение и самодурство все же до добра не доводят.

Последние десятилетия не сильно повлияли на улицу Попутных Ветров, так как населяли ее люди вполне респектабельные, очень зажиточные, а следовательно, консервативные донельзя, но она нашла способ измениться. Впервые со времен полуслепого трехлапого волка, бродившего на водопой от своего логова, она пересекла реку, дать название которой до сих пор никто не удосужился. Появился мост, украшенный перилами с изображением Трехлапого Волка и почему-то каких-то бесстыдных теток с рыбьими хвостами вместо ног, а за мостом тянулись бесконечные фабрики, заводы и трущобы. Через этот новый грязный мир улица шла прямая, заляпанная разноцветными кляксами асфальта, маслянистых луж и бездонных колдобин, освещенная неласковым светом новомодных электрических фонарей. Короче говоря, довольно унылое зрелище она представляла за мостом. Наверное, не просто так трехлапый волк никогда не ходил на другой берег.

Йозефик вир Тонхлейн каждый день прогуливался по улице Попутных Ветров дважды. Не то чтобы он так любил пешие прогулки, по правде говоря, он бы предпочел лихие поездки на новеньком автомобиле с ветерком в волосах и легким хмелем в голове. Но, увы, финансовые возможности позволяли Йозефику только одну пару ботинок в год, а никак не четыре колеса, не говоря уже о других деталях автомобиля.

Необходимость ежедневных променадов объяснялась тем, что Йозефик был студентом Университета Лупри, а не каким-то безумным проповедником или торговцем букинистическими редкостями, как можно бы было предположить, впервые услышав его имя. Университет Лупри имел репутацию заведения весьма уважаемого во всем ученом мире, но, к сожалению, расположенного в Старом городе, а проживал Йозефик, будучи нищим студентом без стабильного заработка, в убогой комнатенке в Новом конце улицы Попутных Ветров.

В учении юный вир Тонхлейн никакой радости не находил, скорее оно было ему в муку. Но воля родителей Йозефика была непреклонна: их сын должен был стать воспитанным и образованным человеком. Конечно же, можно пойти против воли родителей, но в этом случае это было неосуществимо: воля была посмертной.

Йозефик стал сиротой примерно в пять лет. Его родителей, Вальпраста и Лауру вир Тонхлейн, сгубила какая-то неведомая лихорадка, привезенная ими из заморских путешествий в качестве сувенира. Вир Тонхлейны были родом древним. Не таким самопровозглашенно-древним, как Лупри, а по-настоящему древним, в давние времена этот род обладал преизрядным богатством и могуществом. Хотя, по правде сказать, в те времена две козы считались солидным состоянием, а дядька с топором был вполне боеспособной армией. В наши же дни родовое древо вир Тонхлейнов изрядно облысело под напором Ветров Времени. После кончины Вальпраста и Лауры от него осталось всего две тоненькие одинокие веточки: юный Йозефик и его семиюродный дядюшка Йивентрий вир Тонхлейн.

Далекий дядюшка оказался человеком приличным и принял активное участие в организации жизни Йозефика. Для начала определил того в лучшую частную школу-интернат, в дальнейшем же исправно оплачивал детективов, разыскивающих сбежавшего в очередной раз подопечного.

К счастью, на момент окончания интерната Йозефик отрастил вдоволь серого вещества в своей черепной коробке и был уже вполне самостоятельным членом общества. Теперь дядюшка Йивентрий мог ограничить свое участие в жизни ненаглядного племянника периодической посылкой чеков с пометкой «на прокорм и образование». Что он, собственно, и делал исправно в течение пяти лет.

Но последние полгода о дядюшке не было ни одной хорошей вести финансового характера.

День был ненастный и всячески неприятный. Шел гадкий холодный дождь, и первые маслянистые лужи лениво дрожали в свете фонарей. Последний день весны кутил на полную.

Все мысли Йозефика были заняты исключительно проблемами, связанными с его практически нищенским положением. Имея в своем распоряжении лишь небольшую сумму, недвусмысленным образом совпадающую с размером платы за обучение, Йозефик начал сильно сомневаться в возможности окончания Университета Лупри. Трудно учиться, когда негде жить и нечего есть. Тунеядцем он не был и против работы не возражал, но только вот найти ее было так же сложно, как иголку в стоге сена. Город и без него не знал недостатка в голодных, безработных и лицах, совмещающих оба эти качества.

Пока в голове молодого человека лихорадочно мельтешили мысли о том, как бы поправить свое бедственное положение, ноги его размеренно шагали по тускло освещенному асфальту улицы Попутных Ветров, периодически поддавая точного пинка незадачливой консервной банке. Так, громыхая пустой жестянкой и энергично шмыгая носом, Йозефик добрался до самого конца улицы и свернул в неприметный тупичок без названия и соответственно освещения, дорожного покрытия и других благ цивилизации, обеспечиваемых муниципальными властями. Где-то там в темноте прятался небольшой бар «Шорох и порох», в комнатке над которым Йозефик и жил.

Стараясь не заслонять свет от фонаря, оставленного позади, и ориентируясь по жирному блеску, отражаемому лужами, Йозефик с мрачной решимостью потопал в темноту. Про себя он отсчитывал шаги между невидимыми ямами, расположение которых изучил на горьком опыте. Только накопленные знания и проявление некоторых чудес эквилибристики позволили ему добраться до двери «Шороха и пороха» относительно чистым и сухим. Любой другой уже отчаянно боролся бы за жизнь, уходя на дно какой-нибудь особенно коварной лужи с особенно холодным течением. И скорее всего этой лужей была бы Лужа Гранде. Единственная в мире лужа, нанесенная на карты.

Дверь со скрипом открылась, и на сырую улицу, не испытывая особенного энтузиазма, вяло поползли клубы табачного дыма и обрывки неспешных бесед. Йозефик с облегчением зашел в удушливую жару бара, прикрыл за собой дверь, и только тогда дверной колокольчик соблаговолил звякнуть. К слову сказать, звон у этого колокольчика был несколько мрачноватым, а то и вовсе замогильным.

Появление молодого человека не вызвало никакой реакции у уже крепко вмазавшей публики, которая сейчас плавала по волнам воспоминаний. В баре царила атмосфера горячечного бреда. Безумность каждого отдельного посетителя лишь усугублялась полнейшей невменяемостью его коллег. У любого нормального человека рассказываемые этим вечером в «Шорохе и порохе» истории вызвали бы сильное желание покрутить пальцем у виска. Но если бы их услышал человек не столь рациональный и хоть отчасти верящий в магичность окружающего мира, то ночными кошмарами и всяческими фобиями он бы себя обеспечил на всю оставшуюся жизнь.

Йозефик прошел к стойке и присел на высокий табурет, и из полумрака к нему качнулась фигура, напоминавшая своими очертаниями огородное пугало. Это был владелец «Шороха и пороха» Бигги Дандау, человек большой души и огромного роста.

– Добрый вечер, мальчик мой, добрый вечер. – Голос Бигги был похож на шелест сухих листьев на ветру. – Выпьешь чего-нибудь?

– Давай кофе, Биг. Похоже, намечается вечер воспоминаний? Я не прочь послушать пару историй.

– Ну, тогда тебе повезло, очень даже! – Бармен загадочно улыбнулся. – Сдается мне, сегодня может что-то измениться в этом мире, и будь я проклят, если это что-то не находится сейчас в «Шорохе». Знаешь, у меня опять суставы ноют, значит, что-то на подходе. Что-то важное.

После этих слов бармен задумчиво глянул в сторону двери, отступил в темноту за стойкой. Было слышно, как он возится с кофейником, тихо намурлыкивая одну из старых песенок. Наверняка она была весьма популярной в его далекой молодости. Зубодробительно громыхнув чашкой и блюдцем, перед Йозефиком очутился его кофе.

– С ромом, мальчик мой, – не выходя из темноты, шепнул Бигги. – А то еще простудишься, умрешь, и будет твой неупокоенный дух преследовать меня и укорять за жадность до конца дней моих…

Продолжая бормотать в том же духе, Бигги уселся в свое кресло, спрятанное где-то в темноте. Сверкнула спичка, отблеском подмигнула серьга в ухе, и по бару разнесся невероятный смрад его табака. Йозефик закашлялся, и его глаза наполнились слезами. Ему пришлось на ощупь добираться до другого конца бара, где поражающее действие махорки Бигги было не столь ужасающим. Там молодой человек опустился на свободный стул, весь в предвкушении хорошей истории.

У Йозефика уже был накоплен солидный опыт участия в таких посиделках, как-никак он почти шесть лет жил над этим баром. Прислушавшись к нескольким беседам, он безошибочно выбрал рассказчика, который еще только приступал к повествованию. Сделать это было довольно просто: все рассказы начинаются с истеричных ноток и обвинений окружающих в непроходимой тупости и сомнительном происхождении. В данный момент обличительную речь заканчивал старый Смитти Шелк, бывший матрос и нынешний пьяница. Одну ногу ему заменяла хитроумная конструкция из поршней, лебедок и шестеренок, приводимая в движение небольшим двигателем, пожиравшим все горючие жидкости в неимоверных количествах, как и ее владелец. Шелк уже сообщил всем своим слушателям об их родословных, прошелся по вопросам интеллектуальных способностей, после чего ему оставалось только поклясться всей выпивкой мира, и можно было приступать к рассказу.

– Мы шли на «Канюке» из Пор-зи-Уна, второй день шторма, неба не видно, газолины задыхаются… – Лицо Шелка приобрело какой-то соленый мечтательный оттенок. – Вот капитан-то наш так прямо и сказал, что в такой шторм проще всего держать курс на дно. А неохота на дно-то, вот и шли мы через шторм из Пор-зи-Уна.

«Канюк», вам сразу скажу, корабль хоть и старый у нас был, но очень даже серьезный. Помните эти старые броненосцы на угле-то? Так вот, он-то то же самое и был, только вот газолины ему поставили. Самые что ни на есть новые. Мало того что новые, так еще и «просоленные»…

– Что это значит – «просоленные»? – хрюкнул один из благодарных слушателей. – Что ж их, водой, газолины-то, забортной залили?

– Забортной водой мозги тебе вымыло. – От мечтательности Шелка не осталось и следа, глаза выпучились, ни на ком особо не фокусируясь. – Не знаешь, так не перебивай тех, кто знает! Меня-то, значит, и не перебивай. Дело это хитрое, как его точно делают, не знаю, но вот что делают – факт. Кажется, из животных, рыбин или еще кого как-то что-то вытягивают и потом это самое в механизмы вживляют, всыпают или еще как вплавляют, и становятся они как эти самые рыбешки-зверушки. Быстрее, сильнее становятся все, ну или крепче, смотря чего насыплешь. Хитрое это дело, и делают его по-тихому.

– Ну и кто же этим занимается? – поинтересовался Йозефик. – Я про такие дела впервые слышу…

– А откуда тебе о таком знать, мальчик мой, – подал голос Бигги. – Эти дела темные, не принято про них болтать где попало. Так что сиди потише и мотай на ус.

Смитти некоторое время ошалело пытался понять, откуда до него посреди бушующего шторма могут доноситься голоса. Порой он слишком уж погружался в свои воспоминания. Момент слабости прошел, и соленое выражение вернулось на лицо старого моряка.

– Так вот, были у нас дизеля с секретом, а поэтому пришлось нам этих самых, кто их солил, с собой вести. Проверить они что-то хотели. А знаете ли, подозрительные это типчики были. Бледные, как луна зимой, да и говорили чудно. Я последний раз такой говор только у своего деда слыхал, а это-то давно было. Жутью от них даже против ветра несло. Вот я-то вроде и не такой уж и трус, а вот только их увидел, сразу будто дохлый краб по спине пробежал.

– Не бегают дохлые крабы! Сам видел: не бегают! – опротестовал некто в линялой солдатской шинели. – Вот брякнется кверху лапами, и все. А бегать не бегает. Мертвечина только в Бурнском лесу бегать может. Вот сам видел, мы тогда на Бамли наступали…

Специалист по крабам начал уже пытаться отпихнуть Шелка с председательского места, явно собираясь обвинить всех в скудоумии и сомнительном происхождении, таким образом застолбив за собой право быть услышанным, но его остановило тихое покашливание из-за барной стойки. Возмутитель спокойствия сразу как-то сник, и по его виду стало понятно, что вся полезная информация, которой он жаждал поделиться с миром, неожиданно закатилась в какой-то пыльный уголок сознания, отделенный от окружающей действительности двумя полушариями алкогольного опьянения.

Смитти смерил неудачливого конкурента презрительным взором, достал из кармана закопченную трубочку и принялся неспешно ее раскуривать. Всем своим видом он давал понять окружающим, что не продолжит повествование, пока не вернет себе все сто процентов первоначальной аудитории. Будучи опытным слушателем, Йозефик, естественно, это знал, поэтому решил воспользоваться небольшой передышкой и заказать еще кофе. Возвращаясь буквально через минутку к своему месту, он был обескуражен тем, что не увидел Шелка, – тот полностью скрылся в клубах табачного дыма, и только тарахтение ноги внутреннего сгорания выдавало его присутствие. Йозефик даже вздрогнул, так как ему представился броненосец «Канюк», идущий из Пор-зи-Уна, второй день в шторме. Очень не захотелось на дно.

– Можно подумать, не видал я бурнской мертвечины… – будничным тоном сказал Смитти и продолжил свой рассказ в более мистических тонах: – Ну так вот, странные-то люди были у нас на борту. Да еще и груз при них. Или они при грузе. Даже капитан наш – на что голова, а не знал, что там к чему. Но говорит мне как-то, что не к добру все это. Не к добру и получилось! Что там у этих в багаже было, не знаю, но команда вся чудная-пречудная стала. Окрысились все друг на друга, подозрительные-то стали – аж жуть! Я, помнится, все думал, что повар вместо макарон нам червей подсовывает…

– Так оно так и было, эти червяки тебе мозги и повыели!

Замечание неизвестного автора была встречено дружным смехом, к которому после некоторого размышления присоединился и сам Шелк.

– Лучше бы и правда повыели. Может, хоть не помнил бы того, что там с нами дальше-то приключилось.

Рассказчик, который только что был весел, ссутулился и сразу стал каким-то маленьким, высохшим и старым.

– Я такого ужаса-то в жизни не видывал, и надеюсь, не увижу уж никогда. К концу второго дня шторм-то прекратился, но туману наволокло – что твое молоко, руку вытяни – потеряешь. А в штиле-то таком я отродясь не бывал: ни дуновения, ни звука, даже не слышно, как вода об борта плещет. Хорошо хоть, мы под дизелями шли, на парусах-то, по-дедовски, совсем бы туго было. Тут у нас прямо по курсу из тумана выходит корабль! Чей – не видно, я и заметить-то успел только правый ходовой огонь. И вот, значит, он нам как вмажет по левому борту, да как проскребет от носа-то до самой кормы! Я чуть от скрежета не оглох, да ведь еще и так внезапно в такой тишине… Думал, что кончился наш «Канюк», но нет! Отличная посудина, хоть бы хны ей! Буль, конечно, весь изжевало, но ни одной пробоины в корпусе, а то корыто из тумана, верите или нет, но сразу у нас за кормой так под воду и ушло, только и осталось, что солярка горящая… Никого не выловили, да никого там и не осталось. И какой только идиот там капитаном был?

Слушатели как по команде принялись обсуждать степень подверженности идиотизму капитанов неизвестных кораблей, крича, но не слушая друг друга. Всем показалось очевидным, что история подошла к своему логическому завершению и пора в честном оре определить следующего рассказчика.

– Так я вот к чему веду-то, – просипел подавившийся ромом Шелк. – Что же вы думаете, я бы вам тут про какую-то там посудину потопленную рассказывать стал? Да я за свою службу их на дно столько пустил, что аж не помню. Общим водоизмещением до черта и больше регистровых этих самых… С некоторыми даже сам на дно хаживал… Это все было так – лирическое вступление, а вот сейчас слушайте, да повнимательнее, не думайте даже перебивать. Повторять мне это ну совсем не хочется-то.

Это неожиданно серьезное заявление заставило Йозефика заерзать на стуле от нетерпения. Наступила тишина, нарушаемая лишь похрустыванием ушей, приводимых их обладателями в самое работоспособное состояние.

– То корыто еще под воду не ушло полностью, а команда-то наша уже вся до самого последнего механика с самой нижней палубы стояла на корме и, значит, на все это дело любовалась. Вот как на что глазеть, так у них сразу прыти появляется-то…

Вот стоим мы, капитан-то тоже стоит, с лицом – что твой кирпич, подумать можно, так и задумывал. Разбрелись мы, значит, по всей палубе, высматриваем, вдруг что в воде плавает, и тут такой грохот по левому борту! Да, вот уж полыхнуло так полыхнуло, так полыхнуло, что аж сквозь туман небо звездное увидели. «Канюка» от этого чуть не перевернуло кверху брюхом.

Смотрим, значит, что произошло, а нам-то, оказывается, чем-то весь борт разворотило, да чудно как-то, будто не снаружи ударило, а изнутри что-то вылетело. Пробоина была, я вам скажу, с этот дом размером, никак не меньше.

Капитан-то, не будь дурак, сразу как заорет, что нечего, мол, нам балластом у него на глазах прогуливаться, погнал всех в трюмы на насосы. Меня-то и вовсе за шкирку схватил да как заорет прямо в ухо: «Тащите-ка, господин Шелк, фонарь мне, будьте любезны…»

– Не смеши народ, Шелк. Да где ж это видано, чтобы капитан так с матросней разговаривал?

Смитти среагировал адекватно и разразился витиеватой фразой, состоящей из исключительно крепких словечек, сложенных в изощренный лингвистический орнамент. Впечатлительного Йозефика начало мутить, когда он представил себе только что сказанное.

– Вот так он мне, капитан, сказал-то! И фонарь велел прихватить. – Шелк был явно раздражен тем, что его опять перебили. – Побежал я со всех ног, а их у меня тогда две было-то. Обе то есть. Быстро бегал… Ну да ладно, и так неплохо.

Так вот, еле нашел фонарь-то, думал, фонари повар куда перепрятал, чтобы червей своих выращивать. А потом гляжу: а вот они лежат-то. Схватил я, значит, в каждую руку по фонарю и к капитану рванул. А он-то перенервничал, не понял, что к чему, и, вместо того чтобы фонарь взять, опять меня за шкирку схватил и потащил к борту. И так крепко схватил, сразу понятно, что от нервов исключительно. Подошли к борту-то, он меня, значит, за шкирку держит, а я руки растопорщил, что твое пугало, ну так и получилось, что всю дыру и осветили…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении