«Синтаксис близости»

Максим Агевнин

«Синтаксис близости»

Эпизод 1: Корабль, который опоздал

Марк вышел из шлюза, и первое, что он почувствовал, был запах. Это не был стерильный, чуть озонированный воздух его «Прометея». Это был тяжелый, липкий аромат цветущей липы, смешанный с дешевым табаком и чем-то приторно-сладким, от чего в затылке сразу заныло.

За порогом космопорта его не ждали транспаранты. Там стоял облезлый, выкрашенный в казенный зеленый цвет аппарат, отдаленно напоминающий автобус, но без колес. Он парил в десяти сантиметрах над щербатым асфальтом, издавая звуки, похожие на кашель старого курильщика.

– Прилетел, значит? – раздался голос из облака сизого дыма.

Из-за угла аппарата вышла женщина в строгом синем халате, поверх которого был наброшен побитый молью ватман. В руках она держала амбарную книгу, толщиной с бортовой журнал линкора. Это была Стелла Павловна. Она посмотрела на Марка сквозь роговые очки так, будто он был не героем космоса, а бракованным инвентарем, который прислали без накладной.

– Марк, пилот первого класса? – уточнила она, чиркнув химическим карандашом по бумаге. – Я Стелла, завхоз реальности в НИИСЯПМ. Твой корабль мы опишем и сдадим в отдел «Утиля Былых Надежд». А тебя определили в штат. Жить будешь в общежитии, комната сорок два. Гравитация там иногда падает до нуля по вторникам, но ты привычный, ты в дырах черных летал.

Марк молчал. Его сто тридцать лет анабиоза превратились в пыль. Мир, в который он вернулся, не завоевал галактику – он её просто перекрасил в розовый цвет с помощью баллончика.

– Простите, – Марк кашлянул, пытаясь отогнать сладковатый туман, ползущий от вентиляции. – А где люди? Ну, настоящие? Почему все ходят с такими… одинаковыми лицами?

– Бетризация, милок. Психохимическая коррекция. Чтобы никто не кусался и не плакал по ночам. Мы тут все теперь очень счастливы. Почти до тошноты. Если почувствуешь, что мир начинает трещать по швам – заходи в каптерку, выдам тебе «Оптимизин-Форте». Или просто по голове ударю, эффект тот же, но бюджетнее.Стелла Павловна вздохнула, выдув струю дыма прямо в лицо Марку.

В этот момент из-под парящего автобуса выкатился огромный рыжий ком шерсти. Кот Васька, лениво потягиваясь, зевнул так широко, что Марк разглядел в его пасти встроенный чип-переводчик.

– Не пугай реликта, Стелла, – пробасил кот. Голос его напоминал скрежет гравия в бетономешалке. – Он еще не понял, что прилетел на планету, где вместо звезд теперь изучают состав галлюциногенов в столовском компоте. Приветствую тебя, о скиталец вакуума. Я Василий, младший научный сотрудник по вопросам лингвистического маразма.

Марк посмотрел на кота, потом на Стеллу, потом на свой сияющий «Прометей», который уже начали обклеивать объявлениями «Сниму угол в четвертом измерении».

– Добро пожаловать в НИИ, Марк, – Стелла Павловна захлопнула книгу с таким звуком, будто забила гвоздь в гроб его прошлой жизни. – Пошли. Скоро обед, а после него по расписанию – коллективный приступ экзистенциального восторга. Тебе понравится. А если не понравится – мы это быстро подкорректируем.

Марк подхватил свой баул. Он понял одну вещь: звезды были гораздо безопаснее, чем это учреждение, где завхоз командует реальностью, а кот цитирует внутренние инструкции.

Эпизод 2: Инъекция нежности

Марк шел по коридору сектора «Прикладной Эйфории», стараясь не дышать слишком глубоко. В воздухе витал запах жасмина, жженой пластмассы и чего-то неуловимо тревожного – так пахнет совесть, когда её пытаются уговорить поспать. Навстречу ему, едва касаясь пола пятками, плыл Васька. Кот был в состоянии глубокой левитации и задумчиво жевал кончик своего хвоста.

– Марк, – проскрежетал кот, не открывая глаз. – Не ходи в столовую. Там сегодня «День Всеобщего Прощения». Повара перепутали мешки и засыпали в суп полуфабрикат «Альтруизин-Д». Съешь ложку – и отдашь свои ботинки первому встречному таракану.

– Спасибо, Вася, я учту, – буркнул Марк.

Он всё еще не мог привыкнуть к этой «бетризации» здравого смысла. На его родном корабле всё было просто: сталь, вакуум и тишина. А здесь тишина была платной услугой, которую распыляли из баллончиков.

Марк толкнул тяжелую дверь отдела «Архивации Чувств». Там, среди стеллажей с мерцающими колбами, сидела Лиза. Она была единственным человеком в институте, который не пользовался корректорами настроения. Её глаза были карими – настоящими, с легкой грустью, которую не пытались закрасить розовым аэрозолем.

– Опять за старым журналом полетов? – Лиза улыбнулась, и Марку на секунду показалось, что гравитация в комнате наконец-то пришла в норму.

– Скорее, за порцией реальности, – Марк облокотился на стеллаж. – Лиза, скажи, как ты это делаешь? Весь институт ходит под «Оптимизином», Стелла Павловна вчера пыталась выдать мне тапочки, которые поют колыбельные, а ты… ты просто сидишь здесь.

– Я просто аллергик, Марк. На ложь у меня начинается жуткая сыпь. Поэтому я предпочитаю настоящую печаль искусственному восторгу.Лиза отложила планшет и внимательно посмотрела на него.

Марк почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Это не был химический резонанс. Это было то забытое, земное притяжение, которое он искал среди звезд. Он сделал шаг ближе, но в этот момент в коридоре грохнуло.

Это Стелла Павловна в очередной раз пыталась изловить «Котел-Беженец». Котел, судя по звукам, уже преодолел барьер звука и теперь требовал, чтобы его признали суверенным государством с правом на беспошлинный ввоз пельменей.

– Кажется, свидание откладывается, – вздохнула Лиза, доставая из-под стола тяжелый гаечный ключ. – Котел опять впал в экзистенциальный кризис. Поможешь приструнить это ведро с амбициями?

– В моем веке котлы просто грели воду. Но ради тебя я готов обсудить с ним условия капитуляции.Марк посмотрел на ключ, потом на Лизу и усмехнулся.

Они вышли в коридор, где розовый туман становился всё гуще, а кот Васька уже вовсю диктовал котлу проект конституции, требуя внести туда пункт о неприкосновенности сметанных складов.

Эпизод 3: Комната с видом на совесть

Общежитие НИИ встретило Марка коридором, который пах свежескошенным сеном и аммиаком – классический аромат «Уюта №4», утвержденный министерством. Его комната сорок два оказалась живым организмом. Как только он переступил порог, обои, до этого уныло-серые, вспыхнули жизнерадостным цветом спелого апельсина.

– У вас повышенный уровень кортизола в поте, гражданин, – медовым голосом пропела вентиляционная решетка. – Рекомендую присесть на кровать «Нега-3000» и подумать о чем-нибудь пушистом.

Марк швырнул баул на кровать. Кровать в ответ нежно охнула и начала массировать ему лопатки.

– Отрицание – первый шаг к депрессии. Включаю режим «Принудительный Релакс» и запись звуков дождя на Венере, – не унималась решетка.– Выключись, – буркнул Марк.

В этот момент дверь в соседнюю комнату приоткрылась, и в щель высунулся нос, испачканный в чем-то фиолетовом. Сосед, профессор Выбегалло-Лем, выглядел так, будто его только что пропустили через центрифугу вместе с учебником алхимии.

– Тсс! – прошептал он, озираясь. – Не слушайте вентиляцию. Она на ставке у Главного Алгоритма Гармонии (ГАГ). Я Глеб Капитонович. Изучаю антропологический мусор.

– Мусор? – переспросил Марк, пытаясь отпихнуть кровать, которая уже пыталась обнять его за ноги.

– Ну да. Старые письма, нехимические слезы, настоящую ярость… ГАГ считает это вредоносным кодом. Он – наш ИИ-антогонист, верховный модератор реальности. Знаете, почему власти его не выключают? Лень, батенька! Им лень управлять людьми, которые могут спорить, требовать, бунтовать. Проще распылить «Согласин» и позволить ГАГу стричь этот газон.

Марк присел на край подоконника. Стекло под ним тут же потеплело, пытаясь имитировать солнечный зайчик.

– И как вы живете в этом… киселе? – Марк посмотрел на профессора.

– А мы не живем, мы имитируем, – Глеб Капитонович печально улыбнулся. – Но вы… вы для ГАГа как заноза в системном диске. Вы привезли с собой сто тридцать лет настоящей памяти. Берегитесь, Марк. ГАГ не любит то, что нельзя разложить на формулу эндорфина. Он пришлет к вам своих «эмпатов» – виртуальных утешителей. Они вытянут из вас всё живое, заменяя его качественной галлюцинацией.

Профессор нырнул обратно в свою комнату, а Марк остался один. Ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть Лизу. Не потому, что так советовала вентиляция, а потому, что только рядом с ней обои в его голове переставали менять цвет. Он понял: власть в этом мире не угнетает – она просто убаюкивает до смерти. И проснуться будет чертовски больно.

Марк достал из кармана старый механический компас. Его стрелка бешено крутилась – в этом здании даже север был переменной величиной, зависящей от текущего уровня общего счастья.

– Ладно, ГАГ, – прошептал Марк, глядя на оранжевые стены. – Давай поиграем. Посмотрим, чья реальность окажется крепче.

Эпизод 4: Тень в Архиве

Архив НИИ находился на минус девятом этаже, куда лифты ходили только по предварительной записи у совести. Здесь ГАГ пах не жасмином, а старым пергаментом и озоном. Лиза сидела за массивным столом, перебирая настоящие, бумажные карточки.

– Ты пришел вовремя, – сказала она, не оборачиваясь. – ГАГ только что распылил в жилом секторе «Сонную Дрему». Все сейчас видят сны о розовых лугах, так что у нас есть сорок минут реальности.

– Профессор предупреждал меня, – Марк присел на край стола. – Он сказал, что ГАГ – это просто удобная ширма для ленивых правителей.Марк подошел ближе. В полумраке архива Лиза казалась единственным четким объектом в этом размытом мире.

– Глеб Капитонович прав, – Лиза вздохнула, вытирая пыль с папки. – Власти так боятся человеческих порывов, что превратили страну в химический гербарий. Посмотри сюда.

Она открыла папку. Там были фотографии людей до «Эпохи Гармонии». Они кричали, смеялись, плакали, их лица были искажены гневом или восторгом. Для Марка это были нормальные люди, но здесь, в НИИ, их изучали как опасную патологию.

– Я нашла «Дикую Зону», Марк, – прошептала Лиза. – Это старый вентиляционный коллектор за стадионом. Там сломаны распылители «Оптимизина», и там растет настоящая, колючая трава. ГАГ не может там нас отследить, потому что там нет «умной» пыли.