Сделано в СССР. Материализация нового мира

Хотя в конце концов жителям Ракулы, похоже, удалось избежать юридического преследования, Министерство культуры Архангельской области, а также многочисленные российские горожане в социальных сетях в самых резких выражениях осудили использование современных строительных материалов и тот факт, что ремонт производился наемными рабочими, а не подготовленными экспертами, сославшись на непоправимый ущерб, нанесенный часовне, а через нее – местной и национальной истории. Архангельские чиновники и интернет-критики, скорее всего, никогда не посетят Ракулу, однако их озабоченность сохранением исторического наследия (материальность в диахроническом смысле) заставляет их усомниться в праве жителей деревни самим отремонтировать часовню и использовать ее как часть их собственного жилого пространства (материальность в синхроническом смысле). Судя по всему, в глазах многих россиян полуразрушенная деревянная часовня как свидетельство «древности» России перевешивает отреставрированную деревянную часовню в роли центра социальной жизни северорусской деревни.

Любая историческая трансформация неизбежно проявляется через материальность. Вот почему у политических, социальных и культурных деятелей нет иного выбора, кроме как материализовать свои видения прошлого, настоящего и будущего в объектах. И все же предметы часто сохраняют свою собственную историчность, или новые историчности рождаются в процессе их производства и использования. Разрыв между доминирующими темпоральными режимами и историчностью объектов – вот где рождается потенциал для социальных и политических конфликтов, будь то в глобальном масштабе, например в связи с текущими спорами о быстрой моде или украденных предметах искусства в западных и российских музеях, или в гораздо более локальных контекстах, таких как сохранение исторического наследия в маленькой деревне Ракуле.

Глава 2

Советская электрификация и символический ресурс технологий

(1920–1950‑е)

Наталья Никифорова

В рассказе о раннем этапе развития советской энергетики я пойду неканоническим путем, обойдя стороной информацию о крупных успехах и основных объектах электрификации. В центре внимания будут три технологических проекта: небольшие сельские электростанции, технологии передачи электроэнергии постоянным током и электротрактор. Все три примера не стали полностью успешными или массовыми и тем не менее оказались символическими воплощениями идеальной картины советского электрифицированного будущего, отражающими желательные сценарии технологического прогресса, обеспечивающего социальное благополучие.

Воплощение представлений о будущем в конфигурации технологических проектов американская исследовательница Шейла Ясанофф обозначила как «социотехническое воображаемое»1. В дизайн и проектные характеристики технологий оказываются «зашиты», вписаны представления об идентичности сообщества и желательных сценариях будущего. Концепция Ясанофф указывает на взаимное конструирование или соконструирование технологий и общества. С одной стороны, технические артефакты предлагают новые способы действовать, провоцируют определенные способы социальной организации и взаимодействия. С другой стороны, сами технологические артефакты – это воплощение ценностей, страхов, надежд, ожиданий. В разных сообществах они могут быть разными, а значит, будут неодинаковыми и технологии (научно-техническая политика, реализация проектов, конкретные технические решения).

Кроме выполнения прямых утилитарных функций, технология также служит символическим или идеологическим задачам. Как отметил историк Пол Джозефсон, к таким задачам относятся демонстрация национальной мощи, легитимация власти в глазах граждан, иконическая репрезентация достижений2. Для советской системы масштабные технологические объекты были важны как утверждение превосходства социалистической системы над капиталистической. В рассматриваемых кейсах принципиальным оказывается то, что вышеназванные технологии не стали повсеместными и не получили развития, которое им прочили на этапе разработки. Но даже на уровне прототипов, экспериментальных образцов или не вполне успешных технологических форм они оказались яркими символами будущей советской электрификации или, точнее, идеального электрифицированного коммунистического мира будущего. Мира, в котором за счет технологической инфраструктуры будет достигнуто изобилие, равенство, сняты различия между центром и периферией, городом и деревней, а комфорт и прогресс будут обеспечены повсеместной подключенностью к охватывающей все пространство страны энергетической сети.

Обращаясь к языку описания, выработанному направлением социальной оценки техники (Technology Assessment), можно говорить об описываемых энергетических объектах как о своего рода «медиумах будущего», или «технических гештальтах будущего» (Армин Грюнвальд) – технологических формах, воплощающих конструктивную и социальную идею3. Прототип будущих технологий становится фигурой будущего в настоящем и указывает на характер требований, предъявляемых к технологиям, а также на необходимые точки приложения научных и материальных ресурсов.

Советская электрификация была не просто технологическим или инфраструктурным проектом. Ленинская формула коммунизма, выраженная в формуле «Советская власть плюс электрификация всей страны», фиксировала сложную позицию электричества на рубеже веков как точку концентрации технического, политического и социального воображения. В советском контексте сплошная электрификация описывалась как инструмент и ресурс тотального обновления – ландшафта, промышленности и самого человека, как путь к материальному изобилию, равноправию и справедливости. Представления о будущем были вписаны в дискурс об электричестве, который проговаривался и кристаллизовался в перекличке между политическими текстами, планами развития промышленности, инженерной документацией, художественной литературой и искусством.

Электричество обеспечивало энергообмен, в который включались и топливо, и машины, и политическая воля, и жизнь рабочих, и пропаганда электрификации. В раннесоветский период, когда электрификация в большей степени существовала в форме плана, воображаемого образа и риторических описаний, электричество не могло быть только технологией, оно неизменно интерпретировалось как инфраструктура революции. Представления о желаемых траекториях развития технологий определяли подходы к организации технологических проектов, футуристический импульс был включен в проектную документацию энергетической программы и определял способ описания электрификации как желанной неизбежности. Историк культуры Илья Калинин фиксирует визионерский характер рассуждений об электричестве в 1920‑х, указывая на разрыв между отсутствующей в реальности инфраструктурой и фигурами воображения как на дискурсивную инфраструктуру, обеспечивающую развертывание электрификации. «Социалистический дискурс электрификации» кристаллизовался и ретранслировался в массы, создавая общую повестку технологического обновления, обосновывая взаимосвязь электрификации и политического обновления4.

Электроэнергия с ее потенцией превращения была созвучна духу политической революции. Физические свойства электричества превращать различные формы энергии друг в друга (тепловую, кинетическую, электрическую) создавали условия для революционного сдвига в организации промышленности – энергия от центральной станции и электропривод позволяли преодолеть границы индивидуального капиталистического предприятия и сформировать единое энергетическое хозяйство. Универсальность и трансформативные возможности электричества были определяющими характеристиками новой технологии, способной обеспечить одновременно обновление экономики и политики. При этом отставание материально-хозяйственного обновления от политического наделяло дискурс и практики электрификации мощным идеологическим звучанием, превращая «План электрификации РСФСР» во вторую программу партии. Сопряжение энергетической инфраструктуры, политического и культурного преобразования, а также визионерских сценариев изобильного и равноправного будущего характерны для раннесоветского дискурса модернизации.

Отправной точкой советской электрификации стал план ГОЭЛРО (Государственной комиссии по электрификации России), принятый Советом народных комиссаров в 1920 году. План включал в себя развитие не только энергетики, но всей экономики: строительство генерирующих мощностей, а также предприятий, обеспечивающих стройки всем необходимым, возведение новых заводов – будущих потребителей электроэнергии. Он был рассчитан на 10–15 лет, предусматривал строительство 30 районных электрических станций (20 тепловых и 10 гидроэлектростанций) общей мощностью 1,75 млн кВт. Проект охватывал восемь основных экономических районов (Северный, Центрально-промышленный, Южный, Приволжский, Уральский, Западно-Сибирский, Кавказский и Туркестанский). Районирование опиралось на расположение источников сырья для промышленности и энергетики, сложившееся территориальное разделение труда и транспортную доступность. Среди первых станций по плану ГОЭЛРО были возведены Волховская гидроэлектростанция, Каширская электростанция, работавшая на подмосковном угле, Шатурская электростанция на торфе.

Эмблематическим и значимым объектом этого периода стала гидроэлектростанция Днепрогэс, самая мощная на тот момент в СССР и Европе, запланированная на этапе реализации плана ГОЭЛРО и запущенная в 1932 году. Вокруг станции сформировался масштабный промышленный комбинат с алюминиевым, ферросплавным, магниевым заводами. Создание плотины позволило превратить земли в очаги сельскохозяйственной культуры, наладить транспортное сообщение. Впервые в СССР здесь было применено напряжение 154 кВт, а в 1939 году Днепрогэс достиг проектной мощности в 560 МВт. Днепрострой, спроектированный архитекторами И. Г. Александровым и А. В. Винтером, стал научно-исследовательским центром и инженерной школой для всей страны5. Именно такие энергетические центры, трансформирующие ландшафт и порождающие региональные цепочки производств вокруг себя, были ключевыми элементами плана ГОЭЛРО.

Крайне значимой для проекта модернизации СССР была электрификация села. При этом в плане ГОЭЛРО ее проработали наименее детально. Признавалась ее значимость и описывались будущие качественные изменения, которые должны произойти в деревне. Однако универсального рецепта для повсеместного и быстрого создания сельских станций не было. Авторы плана предполагали, что крестьянам нужно знакомиться с преимуществами электропривода и самостоятельно изыскивать ресурсы для строительства небольших станций в деревнях. На протяжении 1920‑х и 1930‑х годов сельскую электрификацию инициировали местные жители. Она была основана на идее кооперации – между городом и деревней, между рабочим и крестьянином. То есть прямой связности по проводам между деревней и городом еще не существовало, но имелась связь деловая и символическая. Крестьянин обретал новое знание, сталкивался с новыми артефактами, воочию наблюдал производительность новой техники. Он должен был сам проявить интерес и даже экономически инвестировать в новую инфраструктуру. Эта заинтересованность впоследствии привела бы к укрупненным хозяйствам и запросам от крестьянства к промышленности. Так полагал, к примеру, член Политбюро ЦК ВКП(б) Николай Иванович Бухарин6.

Сельская электрификация широко пропагандировалась. Публиковались разные истории успеха – рассказы о деревнях, которым удалось своими силами (с привлечением кредита, помощи специалистов) организовать электростанцию и за счет этого решить какую-то проблему. Например, Вячеслав Карпинский, публицист и член редколлегии «Правды», в своей книге описывает принципы кооперации города и села. Упоминает случай, когда деревня, расположенная на неплодородной земле, рождающей только картофель, решает организовать электростанцию. Группа крестьян объединяется, покупает динамо-машину, устанавливает ее на мельницу и использует электродвигатель для различных задач – перерабатывать картофель на крахмал и патоку, провести электрическое освещение, объединиться с другими деревнями для других процессов. Освещение помогло кустарям продлить рабочий день и избавиться от глазных болезней7.

Хрестоматийным примером такого рода считается организация Кашинской электростанции, на запуске которой присутствовал В. И. Ленин, после чего возник фразеологизм «лампочка Ильича». В этой истории вопрос об электрификации в Волоколамском уезде подняли сами крестьяне. Сначала построили небольшую гидроэлектростанцию в селе Ярополец. Это вдохновило сёла в округе, в том числе Кашино, расположенное на большом удалении от Яропольской станции. Кашинские крестьяне сами собрали денежные и натуральные средства, закупили оборудование и оплатили работу специалистов. Жители деревни направили Ленину письмо с приглашением присутствовать на открытии станции, и он, к их немалому удивлению, приехал, произнес речь и пообщался с ними. Этот сюжет стал вдохновляющим примером успеха для многих населенных пунктов по всему СССР8. История поездки стала основой для детского рассказа Александра Кононова, одна из последних фраз которого звучит так: «Вот и загорелась у нас лампочка Ильича…»9 Об этой поездке писали газеты, о ней говорил Ленин на VIII Всероссийском съезде Советов, где был принят план ГОЭЛРО10.

Сельские электростанции, построенные в 1920‑х, – это в основном карликовые станции на 5–10 кВт. В 1924 году процесс был отчасти формализован, были созданы специальные кредитные организации11. Электростанции, которые возводились стихийно на основе инициативы конкретных сел, позднее характеризовались как нерациональные и нерентабельные12. Несмотря на скромный масштаб и отсутствие унифицированного плана, мелкие сельские станции выполняли символическую функцию – просветительскую и популяризаторскую, они должны были вдохновить крестьян, заразить их технооптимизмом. Такая роль маломощных станций подчеркивалась и в тексте плана ГОЭЛРО. Авторы раздела о водной энергии отмечали, что гидроэлектростанции – сложные и дорогостоящие объекты, повсеместное развитие которых относится к более позднему времени, когда будет достаточно исследовательских данных и улучшится экономическое положение страны. В этой ситуации необходимо поддерживать «живой интерес населения» к мелким силовым станциям на небольших речках13. В брошюре первого народного комиссара финансов РСФСР И. И. Скворцова-Степанова, популяризующей план электрификации, значение таких мелких станций обозначено как способность «разрушить атмосферу безнадежности», показать, что «даже слабым, бессильным мелким местам, несмотря на их скудость ресурсами, удается вопреки всему выкроить „фонд накопления“»14. На старте сельскохозяйственной электрификации СССР предполагалось, что крестьяне осозна́ют пользу электричества, окажутся заинтересованы и вовлечены в повестку технического прогресса, проявят инициативу и примут в электрификации экономическое участие. Поддерживающие практики от власти «сверху» (кредитование, помощь в составлении проектов и смет), промышленное кооперирование (участие предприятий и рабочих в реализации «смычки города и деревни») должны были дополняться экономической и технической субъектностью крестьянских хозяйств. Так, небольшие станции, не являясь значимой частью мощностных показателей советской энергетики, выполняли культурную функцию – формировали и актуализировали технопрогрессистскую повестку для крестьянства и символически подключили село к будущей энергосистеме.

С 1930‑х годов ключевой технологической идеей, концентрирующей советское социотехническое воображение об электричестве, стал проект единой энергосети, предполагающей управление системой из диспетчерского центра. Именно проект единой сети, получивший реальные очертания гораздо позже, с 1950‑х, стал точкой концентрации философских и футуристических представлений о социальных и политических возможностях электроэнергии.

Постановлением президиума Госплана СССР от 25 февраля 1931 года было решено создать новый план электрификации страны на 10–15 лет. В течение года огромный коллектив с участием приглашенных специалистов (например, по Москве работало около 100 человек (среди которых были энергетики и электротехники В. Вейц, Л. Я. Лапиров-Скобло, Ю. Н. Флаксерман, А. А. Чернышев, М. А. Шателен)) разрабатывал этот план. Результаты работы были представлены на Всесоюзной конференции, посвященной генеральному плану электрификации СССР до 1940 года15. Его стержневой идеей стала единая энергетическая система. Целостную концепцию единой сети создал академик Александр Алексеевич Чернышев в 1931 году. Конструктивно сеть задумывалась не просто как сумма механически сомкнутых сетей соседних районов. Система обязательно должна быть секционирована. Основной высоковольтный костяк этой единой системы должен был иметь опорные узлы с коммутирующими устройствами, позволяющими переключать отдельные крупные агрегаты и даже целые электроцентрали для работы либо в одной, либо в другой секции. Постепенно каждая энергосистема превратится в часть единой системы, теряя при этом свою пространственную и структурную ограниченность, поскольку конфигурация подключений сможет меняться по воле диспетчера16. Так, в общей системе можно в случае аварии изменять суммарную мощность путем включения или исключения необходимых агрегатов. Такая система обеспечивает бесперебойное электроснабжение, позволяет устранять последствия аварий путем переброски резервов17.

Советские инженеры предложили нетривиальное решение для высоковольтного костяка единой системы – использовать энергопередачу постоянным током. В начале XX века оптимальной технологией для передачи электрической энергии на расстояние считался трехфазный переменный ток. Рубеж XIX и XX веков был связан с так называемой «войной токов», в которой победил переменный, поскольку позволял снизить потери при передаче. Общепринятая для популярной культуры и истории точка зрения заключается в том, что противостояние двух систем и двух ярких изобретателей (Джорджа Вестингауза и Томаса Эдисона) закончилось победой переменного тока, доказавшего свои преимущества. Символическим актом этой победы стала Всемирная Чикагская выставка 1893 года, полностью электрифицированная компанией Вестингауза.

Советские инженеры и экономисты в начале 1930‑х годов поставили вопрос заново. Дело в том, что, когда речь шла о передаче энергии на расстояние более 250–300 км, трехфазная система обнаруживала ограничения: реактивное сопротивление провоцировало большие потери энергии. Постоянный же ток представлялся наиболее рациональным способом передачи больших мощностей на большие расстояния, позволял сэкономить на компенсирующей аппаратуре и сохранить высокое напряжение18. Технологии постоянного тока становились воплощением идеи возгонки масштаба: чем длиннее линия электропередачи и чем больше передаваемая мощность, тем выше (а не ниже!) пропускная способность и экономическая выгода19.

Именно постоянный ток представлялся более перспективным – из‑за более низких капитальных затрат на строительство, меньших потерь при передаче и простоты синхронизации энергосистем с разными показателями и системами тока. Сверхмощные передачи постоянного тока трактовали как социалистическую технику, не имеющую аналогов и необходимую будущему коммунистическому государству. Разработка этих технологий признавалась необходимой для адекватной организации перспективной единой энергетической сети, равномерного распределения нагрузок, связи региональных систем. В перспективе энергосистему, основанную на постоянном токе, связывали с дешевой электроэнергией, доступной всем. Такая система должна была связать, «пересобрать» и централизовать гигантское пространство страны, а также обеспечить энергией и промышленностью регионы, в которых не было топливных ресурсов. «Сверхмагистрали» позволили бы полностью использовать энергоресурсы страны независимо от удаленности производства от топливных ресурсов, а переброска энергии заменила бы транспортировку топлива. Эта система доводила плановое начало в энергетике до возможного максимума.

Технология передачи постоянным током не была вполне отработанной и имела ограничения, связанные с необходимостью разрабатывать мощные выпрямители тока. В советских технократических дискуссиях этот аспект также занимал важное место – необходимо было успеть создать продвинутые разработки по этой теме и обогнать коллег из капиталистических стран и не просто освоить, а положить эту технологию в фундамент будущей единой энергосистемы. Разработки сверхдальних передач постоянного тока даже называли революционными для энергетики и электропромышленности, что продлевало и питало утопический и революционный импульс электрификации, заложенный в ГОЭЛРО20.

К концу существования СССР было построено всего две линии постоянного тока и начата третья: опытная Кашира – Москва (1950), линия Волгоград – Донбасс (1965) и линия Экибастуз – Центр, строительство которой запустили в 1978 году. В научно-популярных текстах, профессиональной прессе, материалах дискуссий и съездов бросается в глаза то, что технологии постоянного тока оставались ускользающей фигурой будущего на протяжении всего советского периода. Именно высоковольтные сверхмощные передачи были ориентиром и символическим горизонтом, которого невозможно достичь. Это основа, костяк системы, перспективная технология, так и не реализованная в полной мере. Линии электропередач постоянного тока на протяжении всего советского периода оставались недостижимой фигурой будущего, тем не менее определявшей инженерный поиск и общие контуры системы энергоснабжения. Энергосистема, опирающаяся на стержневые магистрали с грандиозными показателями мощности, в результате не стала системой на постоянном токе. Однако сам принцип централизованной системы с костяком основных энергопередач был взят на вооружение и оставался организующим. Вся технологическая система единой сети нанизывалась на социально-политическое и экономическое воображение о равноправном изобильном обществе, в котором недостатки и несправедливости исправлены за счет безупречной энергетической инфраструктуры.

В сельском хозяйстве идея централизации воплотилась в проектах электротрактора, подключенного к общей сети через провод. Электропахота мыслилась как воплощение централизации и превращение деревни в часть общей индустриальной системы. В 1930‑х ученый в области электрификации сельскохозяйственного производства П. Н. Листов и инженер В. Г. Стеценко разработали модель НТЗ-НАТИ. Эти тракторы работали в Свердловской, Рязанской, Киевской областях21. К этой теме вернулись после войны. В директивах XIX съезда партии по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 годы указано: «Считать одной из важнейших задач внедрение электротракторов и сельскохозяйственных машин, работающих на базе электроэнергии, особенно в районах крупных гидроэлектростанций»22.

Если электротрактор или электроплуг оставался экспериментальной машиной с немногочисленным количеством образцов, то колесные, а затем гусеничные тракторы массово производились и внедрялись (на 1939 год их было около полумиллиона). Именно трактор с двигателем внутреннего сгорания стал главным героем пятилетки, символом преобразования деревни23. Тракторы были основными энергетическими объектами, особенно для мест вдали от электростанций (к началу войны электроэнергией пользовалось только 4% колхозов и 25% МТС24). Тракторы использовались для обработки почвы, посева, сбора урожая, а также в качестве стационарного источника энергии с помощью прицепных орудий, например для обработки урожая.

Соединение энергетических центров и потребителей в общую систему мыслилось буквально – через электрический провод. В перспективе промышленные предприятия, дома, сельские хозяйства, транспортные артерии должны были бы оказаться соединенными между собой. Тема сельскохозяйственной техники, работающей от электростанции, прорабатывалась на протяжении советского периода в связи с идеей этой всеохватной, тотальной подключенности. В конце 1940‑х – начале 1950‑х годов актуализируются разработки и проекты внедрения электротрактора, а также их публичное освещение. Так, презентация нового пятилетнего плана в журнале «Техника – молодежи» описывала новую техническую ступень с точки зрения автоматизации, повышения контроля за аппаратами (символ времени – контрольный прибор с горящими разноцветными лампочками). Электротрактор представлен в статье как одна из сложных машин, контролируемых одним нажатием кнопки25. Он пропагандировался как продолжение и вариация фабричной машины, которая автоматизирует тяжелый труд – электротрактор «всегда готов к действию», в отличие от, скажем, трудоемкого зимнего завода обычного трактора26. Кроме того, электротрактор был представлен как символ трансформации социалистического труда – чтобы им управлять, нужно было знать электротехнику, повышать квалификацию, что уничтожало разницу между физическим и интеллектуальным трудом, существующую в работе на тракторе с двигателем внутреннего сгорания. В научно-популярной статье в журнале «Знание – сила» приведен комментарий председателя колхоза «Соревнование», который противопоставляет закопченный трактор с измазанным трактористом и красивую чистую машину электротрактора, на машиниста которого «можно надевать галстук и белый воротничок»27.