Людмила Зубкова.

Мир и война в жизни нашей семьи



скачать книгу бесплатно

Мама – человек очень благодарный. Если ей кто-то делал что-либо хорошее, то она всегда стремилась и ему отплатить добром.

О полученном от кого-либо подарке никогда не забывала и в ответ при удобном случае одаривала этого человека вдвойне.

Судьба мамина сложилась так, что ей много пришлось претерпеть в жизни всяческих невзгод.

Детство у нее было нерадостное. Родилась в бедной семье. С малых лет пришлось заниматься трудом. В то время как все дети гуляли, она ухаживала за младшими братьями и сестрами. Когда ее сверстники пошли в школу, ее не пустили – она хорошо смотрела за младшими. Сложилось так, что все ее братья и сестры – и старшие, и младшие – в школу ходили, и неграмотной в семье осталась только она одна.

Вышла в семью она тоже бедную. С первого же дня замужества пришлось очень много работать, чтобы как-то наладить хозяйство.

Дом был полуразвалившийся. Стали жить очень скупо, чтобы поскорее скопить на постройку дома. Свекровь была строгая, во всем ей надо потрафлять.

Затем женился деверь. В дом пришла вторая сноха. Жили все вместе. Работать надо еще больше. Еду готовить на всех.

Появились дети. Только, как говорят, спустит с рук одного ребенка, появляется другой. Родила мама девять детей. В грудном возрасте умер второй ребенок. Двое умерло от тифа в 1921 г. в возрасте 7 и 2 лет. Остались Александр, Георгий, Николай, Иван, Ираида, Пелагея. Они выросли здоровыми и красивыми. Но каждый принес маме много хлопот и волнений.

Первым ребенком была Рая. В детстве, я точно не знаю при каких обстоятельствах, она то ли сломала, то ли сильно ушибла ногу, маме было больнее, чем самой Рае.

Рая в девушках была очень красивой – в маму. И на нее заглядывались много достойных женихов. И в одно и то же время к ней сватались двое.

За судьбу Раи мама очень много переживала. У Раи так же, как и у мамы, судьба оказалась трудной, тяжелой, а мама все Раины беды принимала очень близко к сердцу – как свои. Остальные дети также приносили много забот.

В 1921 г. у нас вся семья (за исключением бабы и папаньки) переболела тифом. От этой болезни больше всех досталось маме. Она раньше всех поднялась, хотя еще и не выздоровела. Приступила к работе. Осенью, несмотря на болезнь, выполняла все работы по дому и в поле. Простыла на уборке картофеля и с очень высокой температурой слегла. Болела очень сильно. Из-за болезни получила осложнение на уши и оглохла. Первое время ничего не слышала и понимала окружающих только по мимике.

Примерно в это же время заболела малярией. Болезнь эта тоже очень тяжелая. Были приступы, когда всю ее сводило или начинало трясти и выступал холодный пот. Лечебной помощи в то время почти никакой не было. Лечились своими средствами или по совету бабок.

У мамы после этих тяжелых болезней обнаружилось малокровие. В это время она то ли по совету бабок, то ли иногда приходящего какого-то старца, называвшего себя врачом, пила толокно.

Этот старец, когда у нас все болели тифом, приносил нам какую-то воду в больших бутылях, и мы ее пили по нескольку столовых ложек.

Свою глухоту мама переживала очень тяжело.

Постепенно слух к маме возвращался, но до конца жизни полностью не восстановился, и слышала она плохо. И когда она работала в колхозе, то некоторые, правда за глаза, называли ее «Сашей глухой».

Мама иногда говорила: «Я и горела, но не сгорела, и тонула, но не утонула. И всё это, наверно, потому, что я нужна на земле».

И говорила она правду. Она действительно и горела, и тонула, но не сгорела и не утонула лишь потому, что она была очень нужна своим детям, семье.

Горела она на свадьбе Раи и Ивана Ивановича.

В то время хорошего керосина не было, а скорее всего, с примесью бензина. Горючее это выделяло много паров. К концу свадебного празднества уже под утро выгорел весь керосин в семилинейной лампе. Мама пошла наполнить лампу керосином. При зажигании лампы вдруг образовалось большое пламя, и на маме загорелось платье.

Кто-то крикнул: «Горим! Пожар!» Среди гостей поднялась паника. Тетя Маша Осокина схватила стул и им выбила стекла из оконных рам. А на маме в это время горит одежда. Хорошо Василий Алексеевич Крюков догадался накрыть маму попавшими под руку тряпками, и пламя погасло. Мама немного обожглась, но сильных ожогов не было. Больше напугалась. В общем, все обошлось по-хорошему. Маме болеть долго не пришлось: заботы о семье способствовали выздоровлению.

А тонула она при следующих обстоятельствах.


Как мама тонула. После освобождения из тюрьмы папаньку долго не прописывали в Павшине. И ему первое время пришлось жить где-то под Калинином, за 100 км от Москвы.

И вот как-то поздней осенью, когда начались заморозки, мама взяла для папаньки теплое белье, кое-какие продукты и поехала его навестить.

Сойдя на станции, она спросила, как пройти в деревню Марьино. Ей сказали, что идти около 5 км. Попутчиков не оказалось. Она пошла одна. Сперва дорога была хорошая. На полпути на дороге появились лужи: она их обходила и сбилась с дороги. Затем лужи все более и более увеличивались, и уже обходить их стало невозможно. Она пошла прямиком по воде, тем более что впереди было видно высокое сухое место.

Вначале мама через лужи прыгала, затем они стали сплошными. Мама промочила ноги. Вода была холодная. Чтобы согреться пришлось идти быстрее. Лужи стали глубже. Но уже близко высокий сухой берег. Еще одно усилие, и она будет на берегу. Пошла быстрее. И вдруг… провалилась – пошла вниз. Ноги не стоят, скользят по дну всё глубже и глубже. Мама инстинктивно подымает руки с узелком вверх, чтобы не замочить его. В это время вода уже выше груди. Мама чувствует, что опускается все ниже и ниже. И уже испугалась, что может утонуть. Место какое-то глухое, вблизи не видно никаких поселений. Сзади пустое поле, станция не видна, вдали за высоким берегом лес. Мама окончательно разуверилась, что как-то вылезет из этой воды. Первое время хотелось повернуть обратно, но манил близкий сухой берег. А теперь стала тонуть. И тут она начала кричать: «Помогите! Тонуу!!», хотя и видела, что взывать о помощи не к кому. Ноги по дну скользят. Вода поднялась еще выше, подходит к горлу. И тут вдруг по берегу бежит мужчина с палкой и кричит: «Подожди, не двигайся! Сейчас, сейчас!». Спускается в воду по пояс, подает палку, но мама не может дотянуться, у мамы одна рука занята узелком, и он мешает ухватить палку. Мужчина кричит: «Бросай узел!». Мама бросила. Ринулась к палке, захлебнулась, но ухватилась за нее обеими руками, дна уже не чувствуя. И когда она ухватилась за палку, мужчина пошел к берегу. Мама держится за палку. Ноги волочатся. Мужчина подходит к берегу, вода ему по колено. Он говорит: «Вставай, вставай на ноги-то, уже мелко». Мама опустила ноги и почувствовала твердое дно.

Мама, когда вернулась домой, говорила нам: «Ведь могла же я сгореть, был такой случай. Могла и утонуть, но не утонула. Значит, судьба мне уготована другая».

И продолжала: «Я не знаю, есть бог или нет. И хотя я молитв не знаю, но когда стала тонуть, мысленно молилась и говорила про себя: “Боже, нельзя мне сейчас погибать. Ведь у меня дома остались дети. Хотя уже и большие (младшему было 15 лет), но ведь не устроены. Как они будут одни жить? Я им нужна. Господи, не дай утонуть”».

И, как видно, если не бог, то есть какая-то сила, которая не допустила того, чтобы я утонула.

Когда мужчина вытащил меня, он произнес:

– Я как только вышел из леса, увидел тебя, когда ты подняла узел вверх. И зачем ты здесь пошла? Дорога-то ведь там – вон, где стоит вешка. Там совсем мелко.

– Да ведь под водой-то не видно, где дорога. Я сперва шла-то по дороге. Но вот когда обходила лужи, наверное, и сбилась. Да мне казалось, что я иду самой короткой дорогой, ведь берег-то здесь близко.

– Близко-то близко. Но здесь «чертова яма». Здесь три года тому назад уже один человек утонул. Тоже был нездешний. А что же ты не остановилась, когда я тебе кричал? Я, как только увидел тебя, стал кричать. Ведь я шел там вот, по дороге. И как-то случайно посмотрел в твою сторону.

– Я тебя не видела и не слышала. Я слышу-то плохо.

– Ну, бабка, благодари бога. Еще минута и была бы ты на том свете. Что же мне теперь с тобой делать-то? Ведь ты замерзнешь. И мне некогда с тобой возиться. Я иду на станцию за врачом, у меня дочь заболела.

Я уж благодарила-благодарила. Было у меня с собой немного денег, я достала и хотела ему отдать. Говорю:

– Мил человек, возьми вот, что у меня есть. Тут немного, я и больше бы дала, но нет у меня сейчас ни здесь, ни дома.

– Да ты что, мать! Ну что ты! Разве можно так? Ты же ведь погибала. А ты мне деньги… Да как же я возьму? Что же я – лиходей какой? Да как же в таком деле. Ведь эти деньги мне руки сожгут. Ведь мне тогда не жить. Меня совесть замучает. Я человека спас, а мне за это деньги. Ну разве можно так… Да ты знаешь, как мне сейчас хорошо. Как я доволен, что тебе помог. Хоть у меня сейчас свое горе, но я рад, я очень рад. Ведь это я всю жизнь не забуду.

– Ну спасибо, мил человек, дай я тебя поцелую. Спаситель ты мой, дай бог тебе здоровья. Дочка твоя выздоровеет. Бог тебе поможет.

У меня голос дрожит, и он весь расстроен. Поплакали мы немножко.

– Ну, мать, я побегу. А ты вся дрожишь. Ты вот что: здесь никто не видит, ты поскорее сейчас же раздевайся, все выжми и надень. Что у тебя в узле? Может, есть какие тряпки? Там, кажется, не все промокло.

(А узел он, как только меня вытащил на берег, достал палкой: он ещё плавал.)

Развязала я узелок. Было у меня там для отца две пары нижнего белья, две пары носков, портянки и теплый свитер.

Свитер совсем промок. Сухими остались только одна пара носков и портянки. Одна нижняя рубашка была не очень мокрая, я ее мокрую часть сильно отжала. Портянками, они были длинные, обвязалась выше пояса, сверху натянула нижнюю рубашку. Надела носки. Отжала свое промокшее платье, надела. Немножко согрелась и побежала.

Да, я забыла сказать, что человек все же успел спросить меня, чья я и куда иду, я сказала, что я издалека, иду в деревню Марьино к мужу. Он мне показал, как пройти в Марьино: оно покажется сразу за перелеском, до деревни не более 2-х верст.

А я-то, дура, совсем опростоволосилась: когда мой спаситель побежал дальше, я хватилась, что не знаю даже его имени. Кричу ему:

– Мил человек! Как тебя звать?

А он пошел еще быстрее, обернулся ко мне, махнул рукой и говорит:

– Да ладно, мать.

Я кричу да кричу, а он идет, не оборачивается. Я стою и плачу от счастья, что жива. Стою и смотрю ему вслед. Гляжу: он добежал до бугорка, остановился, помахал мне и показывает рукой, чтобы я быстрее бежала, пока не замерзла.

Отец мне писал, что живет в деревне у одинокой старушки.

Дошла я до деревни, а вернее – почти добежала. Крайний дом стоит немного в отдалении от других. Дом небольшой, о трех оконцах. Почти врос в землю. Крыт соломой.

Постучала я в дверь, никто не отвечает. Обошла вокруг дома: никого не видно. Постучала еще и слышу: что-то зашумело в доме, кто-то идет и что-то про себя говорит. Открывается дверь, появляется старушка. Худенькая, маленькая, спросонья, но какая-то аккуратная и приятная и говорит:

– Что ж ты, милая, стучишь-то? Ведь дверь-то не заперта у меня: запора нет. Входи-входи. Ты, наверное, жена моего постояльца? Давно он тебя ждет. Ну, входи, входи!

– Да наслежу я.

– Да входи, входи. Не такие ж у меня хоромы-то, да и не мыла я сегодня пол-то. Что-то мне не здоровится. Вот только что прилегла немного, заснуть не смогла. Если бы заснула, то тебе долго пришлось бы стучать. Ну что ты стоишь-то? Проходи!

– Да я наслежу.

– Да ну что ты говоришь-то! Ничего не наследишь. Давай, снимай пальтушку. У меня тепло. Милая, а чтой-то пальтушка-то мокрая? Неужели дождь? Когда я ложилась, дождя не было. Вот кости болят, всегда к дождю. Так оно и есть.

– Да нет, бабусь, дождя нет. Это я тонула.

– Как тонула?! Да ты что ж сразу-то не сказала? Да ты вся мокрая. На тебе, я вижу, ни одной сухой нитки нет. Ну-ка, ну-ка, раздевайся, снимай платьишко. А чтой-то на тебе мужская рубашка-то? Что, такая мода что ль? Ой, да и рубашка-то мокрая. Ты что ж на самом деле тонула? Где же тебя угораздило? Ведь у нас и утонуть можно только в «Чёртовой яме» на том ручейке. Ой, да что я расспрашиваю. Ты вся дрожишь. Вот что, милая, раздевайся-ка скорей. Тебя надо в чувство приводить. Раздевайся, раздевайся совсем, не стесняйся. Егор Николаевич еще не скоро придет, а так ко мне никто почти не ходит. С краю я живу-то.

Ложись на топчан, быстро-быстро. Сейчас я тебя водочкой натру. Вот так. Хорошо, я бутылку-то припасла. Сама-то я не пью, а всё надо иметь. Ведь если кто мне что-нибудь сделает, я тому лафитничек и поднесу.

Ну как, отходишь? Вот и тело начинает краснеть.

– Бабусь, не надо. Я уже согреваюсь. Мне бы сейчас горячего чайку.

– Ничего, и чаек будет. На вот, надевай мою рубашку. Ты не брезгуй, она чистая, и я не больная. Правда, маловата, наверно. Ну, налезло. Ну вот хорошо. Теперь вот надень пока эту шубейку. Ничего, что будет жарко. Сейчас я с печки валенки достану. Ну вот полежи немного так. Сейчас самовар поставлю.

Ну вот, как ты? Отогреваешься? Ну-тка, милая, пока самовар поспевает, давай-ка прими теперь из этой бутылочки внутрь.

– Да я не пью.

– Да ведь я тебя пить и не заставляю. Пей, как лекарство, для сугреву. Вот лафитничек выпьешь, и хорошо будет.

Выпила я водки, сразу как-то теплее стало. Тут поспел и самовар. Напоила меня чаем с малиновым настоем и уложила на печку. Поговорили мы немного с бабулей. Я половины и не слышала сквозь дрему. На печке было очень тепло. Меня быстро разморило, все согрелось. Чувствую, что во мне горит как снаружи, так и изнутри. Хорошо мне стало, и я не заметила, как заснула. Правда, я говорила бабуле, что я сегодня же, как только придет отец, посижу еще часок и пойду на станцию, мне надо обязательно сегодня домой.

Я легла часа в 4 дня. И, наверное, долго спала. Ну, конечно, в тот же день я не уехала домой. На другой день отец отпросился с работы пораньше. Проводил меня до станции. Через тот ручеек мы проходили по мостику: оказывается, можно было пройти, и не промочив ноги.

Не знаю, как я не заболела. Наверное, от болезни меня спасла баба Агаша (так звали эту старушку). Всю дорогу я думала о том добром человеке, что меня спас, и ругала себя, что ничего про него не знаю. Не знаю, кто он и где живет, как его звать. Молюсь за своего спасителя и не знаю, кто он. Помоги ему, боже! Пусть он будет здоровый. Пусть скорее поправится его дочь. И не знаю, какая дочка-то – большая или маленькая, как ее звать, чем она болеет. Так меня измучила мысль, что я такая неблагодарная. Меня человек спас от смерти, а я его даже не могу никак отблагодарить. Я бы для него ничего не пожалела.

Еду, молюсь, молюсь. Приехала домой к вечеру. Хорошо, дома у нас всё в порядке. Только все плачут, почему я не приехала вчера, как обещала. Ну когда я им все рассказала, что со мной случилось, они уже меня не ругали, а опять стали плакать. Плакать и от горя, и от счастья, что я жива.

Совесть меня все время мучила, что я не знаю ничего о своем спасителе. Ругала себя все время. Была очень расстроена.

Меня уже ребятишки по-всякому успокаивали. А я все мучаюсь и мучаюсь. Все думаю о том человеке. Какие же есть хорошие люди! Всё я передумала. И мне уже тоже стало совестно, что я ему предлагала деньги. Конечно, такие добрые дела за деньги купить нельзя.

В первое же воскресенье я пошла к ранней обедне и решила отслужить по моему спасителю молебен. Пришла в церковь и опять задумалась: «А как же батюшка-то, за кого он будет молиться?».

Подошла я заказать молебен и не знаю, за чьё же здоровье молиться-то.

Стою у свечницы и думаю. Та видит, что я стою рядом, держу кошелек, а деньги не вынимаю. Она меня спрашивает:

– Ну что, милая, свечку тебе, что ль?

– Да я уже и не знаю – свечку или еще что. И вспомнила тут, как когда-то мне отец читал о свечке с лошадиную ногу. Да и подумала: если бы можно было отблагодарить так, чтобы тому человеку стало хорошо, я бы не пожалела свечку не то что с лошадиную ногу, но и с ногу слона.

И рассказала я тогда свечнице, что мне нужно отслужить молебен за здоровье очень хорошего человека, за здоровье его дочки и за здоровье всех его родных. Но я не знаю его имени и фамилии. Сказала, что он мне спас жизнь.

Свечница тут же оживилась, заинтересовалась моей историей и говорит:

– Случай тут такой, что жалеть денег не надо. Я поговорю с отцом Николаем. Он что-нибудь придумает: за какого раба божьего молиться и как молиться. Давай деньги-то.

Я, когда шла в церковь-то, решила сперва купить свечей на целый рубль. Пусть горит и освещает память доброго человека. Когда же поговорила со свечницей, то решила: раз будет батюшка молиться, то надо дать не меньше трех рублей.

Открываю я кошелек. Рубль-то, который был, я отложила и достаю, ублаготворенная, трёшку. Просвирня как-то просветлела, берет трояк и видит, что у меня в кошельке лежит еще пятерка. В глазах у нее что-то засверкало, как у жадных людей. И она масляным голоском говорит:

– Ну, милая, у тебя такой случай! Тебе человек жизнь спас, ты что жмешься? Давай, давай все деньги! Отслужить надо получше. За богом не пропадёт.

Когда она посмотрела с жадностью на кошелек и на ту пятерку, которая у меня была припасена на черный день, мне стало как-то нехорошо и совестно за свечницу, за ее жадность. И деньги мне стало жалко. Но уже не отдать я не могла и отдала ей и трояк, и пятерку, и остался у меня в кулаке только рубль.

Я почувствовала себя совсем плохо. Тут же вышла из церкви, увидела убогих на паперти и подумала: «Лучше бы отдала те деньги им». Они, когда берут копейки, то искренне благодарят подающих и желают им всего наилучшего – здоровья, счастья. Совсем расстроившись, хотела тоже дать мелочь этим убогим. Вынула кошелек-то, там и мелочи нет: лежит один рубль. Посмотрела я, посмотрела на рубль и подумала: «Вот ведь как: 8 рублей не пожалела отдать свечнице, которая так жадно смотрела на деньги. А вот этим убогим немощным бедным людям жалеешь». И отдала я этот рубль первой калеке. Та взяла мой рубль. Слезы у нее потекли, руки дрожат. Смотрит на меня, плачет и говорит: «Нужда меня заставила здесь сидеть, я и сижу. Спасибо тебе, дочка. Чувствую по твоим деньгам, что было у тебя большое горе, но ты счастливая, тебе будет хорошо. Спасибо, милая. Добрая ты, здравия тебе».

Когда я отдала тот последний рубль и увидела, как довольна старушка, мне стало на душе легко. Я почувствовала себя хорошо и счастливо.

Была удовлетворена тем, что доставила какое-то счастье не богу на небе, а убогому человеку на земле.

А еще был такой случай.


Зорька. Было это в середине двадцатых годов.

Семья у нас большая. Жизнь тяжелая. Доходы только от сельского хозяйства. А земли мало, и прокормиться от продажи картошки не было возможности.

Пожалуй, основной доход составляли деньги, выручаемые от продажи молока. Из местных жителей покупателей молока очень мало. Поэтому молоко возили продавать в Москву. Некоторые владельцы коров скапливали молоко за 2–3 дня и сами отвозили в бидонах по 20–30 литров для продажи на рынке в Москву, но большинство продавали молоко на месте скупщикам.

Скупщики отвозили в Москву молоко ежедневно на лошадях.

В деревне было несколько таких скупщиков, которым крестьяне почти ежедневно сдавали свои излишки молока. Скупщики, как правило, принимали молоко вечером. Вечерней дойкой коровы у хозяек завершался трудовой день. После этой дойки мама начинала обычно приводить себя в порядок, переодевалась в более приличную одежду, надевала чистый и поглаженный платочек, брала чистое с крышкой ведро, наполненное парным молоком, и говорила:

– Ванюшк! Скорей принеси бирку.

– Мам, а где она?

– Да там, где и должна быть, на столике.

Бирка – это палочка, на которой записывается количество кружек молока, сданных скупщику. Бирка изготавливалась из легкого дерева и состояла из двух половинок. Одна половинка была с упорчиком, а вторая без оного. Одна половинка хранилась у приемщика молока, вторую – приносили с собой сдатчики.

Запись производилась таким образом. Обе половинки складывались вместе и выравнивались вплотную до упора. И острым ножом одновременно на обеих половинках делали нарезь римскими цифрами, т. е. поперечными разрезами. Один разрез за одну кружку (1 литр).

В то время у нас было две коровы. Одна из них, комолая, старая, и молока давала мало. Мы решили заменить ее другой. И начала мама понемножку прикапливать деньги на покупку новой коровы.

Накопить деньги было очень трудно. Но наша мама всегда выходила из трудного положения. Ее всегда выручали люди. Заняла она немного денег у Веры Ивановны Ашмариной, но основную сумму ей дали вперёд под сдачу молока Волковы.

Можно было и продать комолую корову, но в Павшине все бабы знали, что она старая, молока уже дает мало и денег за неё много не дали бы.

С большим трудом мама наскребла денег, и вот решили они с Гуляевой тетей Надеждой идти покупать коров вдалеке от Павшина.

Слыхали они, что где-то под Ржевом в д. Оленино крестьяне завели хороших удойных коров, и там они намного дешевле, чем близко от Москвы.

Маме в ту пору было немногим более 40 лет. Она была крепкая, на здоровье не жаловалась. Тетя Надежда хотя и была немного старше мамы, но тоже женщина была еще крепкая и не робкого десятка.

Основным видом транспорта в то время был конный. Но ехать на лошади в такую даль, а это было около 50 верст, было начетисто, и поэтому пошли они пешком. Оделись потеплее; чтобы не истрепать полусапожки, надели на них старые галоши. Взяли с собой немного свежего хлеба, сухарей, сахару и чая.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19