Лю Чжэньюнь.

Одно слово стоит тысячи



скачать книгу бесплатно

Роман издан при поддержке «Программы китаеведения имени Конфуция»

Штаб-квартиры Институтов Конфуция и при содействии Издательства «Литература и искусство Янцзы»



Данное издание осуществлено в рамках двусторонней ПРОГРАММЫ ПЕРЕВОДА И ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РОССИЙСКОЙ И КИТАЙСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ И СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, утвержденной Главным государственным управлением по делам прессы, издательств, радиовещания, кинематографии и телевидения КНР и Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям Российской Федерации.


Для читателей старше 16 лет.

One Sentence Worth Ten Thousand – Copyright

© Flower City Publishing House, 2017

© Liu Zhenyun, 2009

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© А. А. Родионов, составление, перевод, 2017

© О. П. Родионова, перевод, 2017

© Издательский Дом «Гиперион», 2017


Перевод с китайского О. П. Родионовой

Часть первая
Покидая Яньцзинь

1

Папаша Ян Байшуня продавал доуфу[1]1
  Доуфу – соевый творог.


[Закрыть]
. Народ звал его просто – «продавец доуфу Лао Ян». В летнюю пору Лао Ян, кроме доуфу, продавал еще и холодную закуску из крахмальной лапши. Продавец доуфу Лао Ян очень дружил с извозчиком Лао Ма из деревеньки Мацзячжуан. Но дружбой это только называлось, потому как Лао Ма частенько третировал Лао Яна. Не то чтобы тот избивал или ругал Лао Яна, или был с ним нечист на руку, но он всей душой презирал приятеля. Казалось бы, если ты презираешь человека, можно с ним попросту не общаться, однако извозчику Лао Ма требовался напарник для шуток. Лао Ян, говоря о друзьях, прежде всего называл извозчика Лао Ма из деревеньки Мацзячжуан. Когда же о друзьях приходилось заговаривать Лао Ма, тот ни разу не упоминал имени продавца доуфу и крахмальной лапши Лао Яна из деревеньки Янцзячжуан. Впрочем, посторонние, не вникая во все эти тонкости, считали их хорошими друзьями.

Ян Байшуню было одиннадцать лет, когда кузнец Лао Ли из соседнего поселка решил отметить юбилей своей матери. Кузница Лао Ли называлась «Пламенная», в ней ковали ложки, ножи, топоры, мотыги, серпы, боронилки, лопаты, дверные петли и многое другое. Известно, что кузнецы в большинстве своем расторопные, а Лао Ли, напротив, был медлительным: на какой-нибудь зуб для бороны он мог убить часа два. Зато после такой кропотливой работы зуб выходил что надо.

Перед закалкой на ложках, ножах, топорах, мотыгах, серпах, боронилках, лопатах, дверных петлях и прочих изделиях неизменно ставилось клеймо «Пламенная». На несколько десятков ли[2]2
  Ли – китайская мера длины, равная 500 м.


[Закрыть]
окрест кузнецов больше не было, но не потому, что не находилось достойных мастеров, а потому, что времени на такое ремесло было жалко. Известно, что медлительность легко порождает занудство, а занудство легко порождает злопамятность. Пока Лао Ли занимался своим делом, в его кузницу день-деньской кто только ни заглядывал, наверняка бывало, что и говорили что-то обидное. Но на чужих Лао Ли зла не держал, плохое он помнил только со стороны матери. Мать Лао Ли была не в пример ему расторопной, и эта ее расторопность его подавляла. Когда Лао Ли было восемь лет, он втихаря съел финиковое печенье. За это мать, схватив железный черпак, так им огрела сына по голове, что у того хлынула кровь. Другой бы оправился и забыл про этот случай, а вот Лао Ли с восьми лет хранил обиду на мать. Эту обиду подогревала даже не кровавая рана, а то, что мать, подняв на него руку, вела себя после этого как ни в чем не бывало и даже отправилась с друзьями в уездный город на какое-то представление. И даже не в представлении было дело, а в том, что, повзрослев, у него с ней, как у людей с совершенно разными характерами, по любому вопросу имелись противоположные мнения. Мать Лао Ли всегда страдала глазами. В тот год, когда Лао Ли исполнилось сорок лет, умер его отец, а когда Лао Ли исполнилось сорок пять, у него ослепла мать. После этого Лао Ли стал полновластным хозяином кузницы «Пламенная». Однако своего отношения к матери он не изменил: если у той возникали какие-то потребности в еде или в одежде, он относился к этому как и прежде, когда она еще была зрячей, вот только ее разговоры он теперь игнорировал. В семьях кузнецов, как и во всех остальных, едят без особых изысков, тем не менее его ослепшая мать требовала:

– Во рту одна преснятина, хоть бы кусочек говядинки дал пожевать.

– Подожди, – отвечал Лао Ли.

Ждать-пождать – никакой реакции. Тогда мать снова начинала ворчать:

– Тоска уже совсем заела, беги за ослом и отвези меня хоть в город проветриться.

– Подожди, – отвечал Лао Ли.

Ждать-пождать – опять никакой реакции.

И не сказать, чтобы он специально измывался над матерью, просто таким образом он хотел несколько остудить ее горячий нрав. Полжизни Лао Ли провел под ее началом и крутился как белка в колесе, так что теперь настала пора угомониться. Кроме того, он переживал, что стоит раз дать слабину, и просьб станет еще больше. Но тем не менее, когда подошло семидесятилетие матери, Лао Ли все-таки решил устроить ей праздник.

– Мне вот-вот помирать уже, не нужно никакого праздника. В обычные дни относись капельку лучше и все, – отказалась мать, но тут же, ткнув палкой в землю, спросила: – Да и в мою ли честь ожидается торжество? Наверняка что-нибудь дурное замыслил.

– Какая же вы, мамаша, мнительная, – ответил Лао Ли.

Однако отпраздновать юбилей Лао Ли замыслил и вправду не ради своей матери. В прошлом месяце в их поселке обосновался прибывший из провинции Аньхой кузнец по фамилии Дуань и тоже открыл свою кузницу. Лао Дуань был мужчиной дородным, поэтому кузницу свою он назвал «Толстяк Дуань». Будь Лао Дуань по характеру расторопным, Лао Ли бы и не волновался, но кто же знал, что тот окажется таким же медлительным и на один зубец боронилки у него тоже будет уходить часа два! Поэтому Лао Ли решил отпраздновать юбилей матери, так сказать, в пику Лао Дуаню. Он хотел, чтобы тот понял простую истину: пришлому дракону не растоптать змею в ее норе. Разумеется, простой люд всех этих тонкостей узреть не мог. Все знали, что раньше Лао Ли не уважал свою мать, однако его неожиданный поступок расценили как раскаяние, поэтому в праздничный день с подарками отправились на посиделки. Лао Ян и Лао Ма оба водили дружбу с кузнецом Ли, поэтому и они пожаловали с подношениями. Лао Ян, который спозаранку отправился торговать доуфу, ушел далеко и к началу банкета немного опоздал. А вот Лао Ма, чья деревенька находилась совсем рядом с поселком Лао Ли, подоспел вовремя. Лао Ли, полагая, что продавец доуфу Лао Ян и извозчик Лао Ма хорошие друзья, оставил рядом с Лао Ма свободное местечко. Самому Лао Ли показалось, что он поступил весьма предупредительно, но кто бы мог подумать, что Лао Ма вдруг развыступается:

– Только не это, лучше определи-ка его в другое место.

– Так вы же оба – такие шутники, так всегда веселитесь, – заикнулся было Лао Ли.

Но тут Лао Ма спросил:

– Выпивка-то сегодня будет?

– По три бутылки на стол, трезвым никто не уйдет.

– То-то и оно. Вот если бы мы не выпивали, я бы с ним и пошутил, а так, он когда напивается, сразу начинает в душу лезть. Причем ему от этого услада, а мне лишь досада. И такое уже не раз случалось, – добавил Лао Ма.

Тогда-то Лао Ли и просек, что друзья они вовсе не задушевные. Или, лучше сказать, Лао Ян перед Лао Ма держал свою душу нараспашку, а вот Лао Ма от Лао Яна свою душу воротил. В общем, пришлось Лао Яна пересадить за другой стол, к перекупщику скота Лао Ду. До этого Лао Ян послал в дом к Лао Ли своего сына, чтобы тот помог натаскать воду, и так случилось, что Ян Байшунь весь этот разговор слышал. На следующий день после гулянки продавец доуфу Лао Ян жаловался дома, что у Лао Ли ему не понравилось и на подарок он потратился зря. Но дело было отнюдь не в угощении, а в том, что он не мог нормально пообщаться за столом. Перекупщик скота Лао Ду оказался плешивым, вонючим, да еще и с перхотью. Лао Ян полагал, что его подсадили к Лао Ду из-за того, что он подошел позже. Тогда Ян Байшунь возьми да расскажи Лао Яну про подслушанный вчера разговор. Выслушав сына, продавец доуфу Лао Ян сначала отвесил ему хорошего подзатыльника, а затем отругал: «Лао Ма вовсе не имел в виду ничего плохого. Ты все переиначил!»

Пока Ян Байшунь поскуливал, Лао Ян, обхватив руками голову, присел на корточки у порога и долго-долго молчал. Целых полмесяца после этого он избегал Лао Ма, дома даже не произносил его имени. Но спустя полмесяца Лао Ян снова стал с ним общаться, шутить и, если случалась какая-нибудь проблема, шел к Лао Ма за советом.

В торговле ценится умение зазывать покупателей, однако Лао Ян, продавая свой доуфу, кричать не любил. Зазывные кричалки делятся на простые и сложные. В простых зазывных кричалках товары называются своими именами, скажем: «Продается доуфу…» или: «Доуфу из деревни Янцзячжуан…» Ну а сложные зазывные кричалки произносятся нараспев, в них тот же доуфу будет превозноситься до небес: «Доуфу-то доуфу, но разве это доуфу? Это хоть и доуфу, но не такой доуфу…» А какой же? В сладких речах зазывал этот доуфу превращался в нефрит и агат. Но Лао Ян красноречием не отличался, да и мелодий выводить не мог, а простые выкрики ему были не по душе. Он уже пробовал, выходило у него как-то примитивно: «Доуфу с пылу с жару, без всяких-яких…» Зато Лао Ян умел бить в барабан. Он мастерски владел колотушкой, выбивая из барабана то сверху, то сбоку самые диковинные звуки. Поэтому он придумал нечто новенькое в своем роде, и, продавая доуфу, вместо зазывных криков бил в барабан. Народ тотчас оценил его оригинальность. Теперь, заслышав характерные удары барабана, всякий знал, что к ним пришел продавец доуфу Лао Ян из деревни Янцзячжуан. Помимо хождения по деревням, в базарные дни Лао Ян выставлял свой товар в поселке. Там он наряду с доуфу предлагал еще и закуску из крахмальной лапши. Бывало, нарежет тесачком лапши, положит ее в пиалу, приправит зеленым лучком, кошачьей мятой да кунжутной пастой, а как продаст, начинает крошить по новой. По левую руку от лотка Лао Яна продавал лепешки с ослятиной Лао Кун из деревеньки Кунцзячжуан, а справа торговал острым овощным супом, а заодно и резаным табаком Лао Доу из деревеньки Доуцзячжуан. Лао Ян, расхаживая по деревням, предлагал свой товар под звуки барабана, и на рынке он делал то же самое. Барабан у лотка Лао Яна не умолкал с утра до самого вечера. Сначала всем это казалось забавным, но спустя месяц его соседи, Лао Кун и Лао Доу, уже просто не выдержали. Сначала свое слово сказал Лао Кун:

– То «бум-бум-бум», то «тра-та-та», Лао Ян, у меня из-за твоего барабана мозги стали что твоя закуска. У нас тут простая торговля, а не военный парад, к чему столько шума?

Ну а вспыльчивый Лао Доу подошел к Лао Яну мрачнее тучи и без всяких слов растоптал его барабан.

Спустя сорок лет Лао Яна хватил инсульт, и он слег от паралича, а хозяином семейной лавки стал его старший сын Ян Байе. У других при инсульте теряется память, речь становится совершенно бессвязной и отрывистой, а у Лао Яна парализовало только туловище, с головой и речью у него все было нормально. До паралича он говорил кое-как, легко путал одно с другим, а то и вовсе все сгребал в одну кучу. Зато после паралича его сознание, наоборот, прояснилось: он и говорить стал бойко, и рассказы у него всегда выходили связные, не подкопаешься. Болезнь приковала его к постели, и теперь ему чуть что приходилось обращаться за помощью. Это, конечно, доставляло Лао Яну неудобства. Теперь, едва кто-нибудь заходил к нему в комнату, он тотчас начинал лебезить и заискивать, пока у него не спрашивали, чего ему нужно. Будучи здоровым, он частенько мог и соврать, но теперь, парализованный, выворачивал свою душу наизнанку. Понимая, что обильное питье спровоцирует его мочевой пузырь, Лао Ян вообще старался после обеда не пить.

За прошедшие сорок лет кто-то из друзей Лао Яна уже помер, кто-то с головой погрузился в свои проблемы, так что никто к нему больному и не приходил. А тут на Праздник середины осени[3]3
  Отмечается в полнолуние пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю.


[Закрыть]
к Лао Яну с двумя пакетиками лакомств заявился Лао Дуань, который в давние времена торговал на рынке луком. Лао Ян, к которому уже долгое время никто из старых друзей не заходил, взял Лао Дуаня за руку и расплакался. Но едва в комнату зашли домашние, он тотчас успокоился.

Потом Лао Дуань стал спрашивать:

– А ты не считал, скольких наших стариков с рынка можешь вспомнить?

Лао Ян соображал хоть и неплохо, но спустя сорок лет большую часть старых приятелей уже подзабыл. Загибая пальцы, он смог вспомнить лишь пятерых, остальных ему вспомнить не удалось. Однако он помнил Лао Куна, что продавал лепешки с ослятиной, и Лао Доу, что торговал острым овощным супом и резаным табаком. Поэтому он тут же перевел разговор на Лао Куна и Лао Доу:

– Лао Кун – человек деликатный, а Лао Доу – тот огонь, как-то раз взял и растоптал мой барабан. Но я этого так не оставил: подошел к его лотку и так пнул, что весь его суп оказался на земле.

– А помнишь холостильщика Лао Дуна из деревеньки Дунцзячжуан? Он еще, кроме того, что холостил скот, лудил кастрюли.

Лао Ян, нахмурив брови, задумался, но холостильщика и лудильщика Лао Дуна так и не вспомнил. Тогда Лао Дуань стал спрашивать дальше:

– А Лао Вэя из деревеньки Вэйцзячжуан? Его лавка была на самом западном краю, он еще имбирь продавал, все время улыбался про себя и радовался непонятно чему.

Но и Лао Вэя, что продавал имбирь и улыбался про себя, Лао Ян вспомнить не мог.

– Ну а извозчика Лао Ма из деревеньки Мацзячжуан ты все-таки помнишь?

Тут Лао Ян вздохнул:

– Его я, конечно же, помню. Он уже больше двух лет как помер.

Лао Дуань усмехнулся:

– Ты им тогда просто грезил, никто другой тебя не интересовал. И как ты понять не мог, что тот, кого ты считал своим другом, за спиной над тобой насмехался?

Лао Ян тут же решил сменить тему:

– Сколько уж лет прошло, а ты все помнишь.

– Да я говорю не конкретно про тот случай, а вообще. Ведь ты всю жизнь пробегал за человеком, которому на тебя было наплевать, зато тех, кто хотел с тобой подружиться, ты не замечал. Все, кто торговал на рынке, не знали, куда деваться от твоего барабана, и только мне он нравился. Я даже покупал у тебя лишнюю чашку закуски, только чтобы послушать твой барабан. Порой мне так хотелось с тобой поговорить, но я тебя нисколечко не интересовал.

Лао Ян попробовал убедить его в обратном, но Лао Дуань лишь досадливо хлопнул в ладоши:

– Вот погляди, ты и сейчас не воспринимаешь меня как друга. А я, собственно, пришел к тебе, чтобы задать один вопрос.

– Какой? – оживился Лао Ян.

– Вот прожил ты сознательную жизнь, остался ли у тебя кто-нибудь из друзей? Раньше ты об этом и не думал, ну а сейчас, прикованный к постели, что скажешь?

Тут до Лао Яна дошло, что спустя сорок лет находящийся в здравии Лао Дуань пришел к нему, немощному, просто чтобы отомстить. И тогда Лао Ян презрительно плюнул в его сторону: «Эх, Лао Дуань, а ведь я с самого начала раскусил твою подлую душонку!»

Лао Дуань, усмехнувшись, ушел восвояси. Лао Ян лежал и продолжал костерить Лао Дуаня, пока к нему в комнату не вошел старший сын Ян Байе. Ян Байе был старшим братом Ян Байшуня, ему уже давно перевалило за пятьдесят. В детстве его считали неумехой и ему часто доставалось от Лао Яна. Но через сорок с лишним лет, когда Лао Ян слег от паралича, а хозяином в доме стал Ян Байе, Лао Ян из кожи вон лез, только чтобы ничем не досадить ему. Ян Байе вслед за Лао Дуанем принялся его пытать:

– Ведь Лао Ма был извозчиком, ты продавал свой доуфу, по сути, каждый из вас занимался своим делом. Этот Лао Ма тебя и за человека-то не считал, на кой он тебе тогда сдался? Можешь хоть мне объяснить?

Немощный Лао Ян мог сердиться на Лао Дуаня, но только не на Ян Байе. Его вопрос требовал конкретного ответа. Лао Ян перестал бухтеть и вздохнул:

– Могу. Иначе я бы плевать на него хотел.

– Ты сам использовал его в своих интересах или у него против тебя был какой-то козырь?

– Ни то и ни другое. Коли так, можно было бы просто с ним порвать и все. Помнится, я запал на него уже при первой нашей встрече.

– А что тогда произошло? – поинтересовался Ян Байе.

– В первый раз я встретился с ним на рынке, где продавали скот. Лао Ма пришел покупать лошадь, а я – продавать осла, и мы с ним разговорились. Тут выяснилось, что по любому вопросу он намного дальновиднее и прозорливее меня. В итоге осла я своего так и не продал, заговорился. – Лао Ян покачал головой: – С таким и про дела забудешь. – И добавил: – Потом чуть что я бежал к нему за советом.

– Что ж, дело ясное, значит, свой интерес у тебя имелся, раз ты без его советов обойтись не мог, – сказал Ян Байе. – Единственное, мне непонятно, почему он с тобой общался, если презирал?

– Ему все равно было не сыскать таких же прозорливых и дальновидных, как он сам. Лао Ма ведь всю жизнь без друзей прожил.

Лао Ян вздохнул:

– Не следовало Лао Ма быть извозчиком.

– А кем следовало? – спросил Ян Байе.

– Слепой Лао Цзя, который гадал ему по лицу, сказал, что Лао Ма уготовлен путь повстанцев Чэнь Шэна и У Гуана[4]4
  Чэнь Шэн (?-208 гг. до н. э.) и У Гуан (?-208 гг. до н. э.) – полководцы, возглавившие народное восстание против династии Цинь (221–206 гг. до н. э.).


[Закрыть]
. Однако Лао Ма было далеко до храбрецов – едва темнело, он и носа во двор не высовывал. Ежели так разобраться, то вся его работа только коту под хвост. Ведь без ночных поездок столько выгоды упустил!

Лао Ян все больше распалялся:

– Да если меня презирал такой трус, то и я, черт побери, его презирал! Он меня всю жизнь за человека не считал, так и я его тоже!

Ян Байе кивал, понимая, что эти двое обречены были стать друзьями. Пока вспоминали Лао Ма, подошло время обедать. Поскольку в тот день отмечали Праздник середины осени, на обед их ждали лепешки и жаркое из мяса и овощей. Больше всего на свете Лао Ян любил печеные лепешки, да только после шестидесяти, когда половина зубов у него повыпадала, лепешки ему уже так просто не поддавались. Но их можно было размачивать в горячем томленом вареве, в котором упаривались, давая обильный сок, мясо и овощи, и тогда лепешки просто таяли во рту. В молодые годы Лао Ян по праздникам всегда ел печеные лепешки. Когда же он слег с параличом, то с его пристрастием к лепешкам считаться как-то перестали. Сегодня Ян Байе распорядился приготовить на обед лепешки и жаркое еще прежде, чем завел с отцом разговор про Лао Ма, однако бывший продавец доуфу и закусок Лао Ян посчитал, что лепешки ему дали не иначе как в награду за его правдивый рассказ. Поедая свой обед, Лао Ян даже пропотел от удовольствия. Он поднимал свое лицо и сквозь идущий от тарелки пар довольно улыбался Ян Байе: мол, всегда буду говорить тебе только правду.

2

До того как Ян Байшуню исполнилось шестнадцать, ему казалось, что его лучший в мире друг – это цирюльник Лао Пай. Но с тех пор как он с ним познакомился, они толком и не разговаривали. Когда Ян Байшуню было шестнадцать, Лао Паю уже перевалило за тридцать. Семья Лао Пая проживала в деревеньке Пайцзячжуан, а семья Ян Байшуня – в деревеньке Янцзячжуан, между ними было тридцать ли, да к тому же путь этот пролегал через реку Хуанхэ, так что за год они пересекались от силы раза два. Ян Байшунь никогда не бывал в деревеньке Пайцзячжуан, Лао Пай сам приходил брить головы в Янцзячжуан. Тем не менее, когда Ян Байшуню уже стукнуло семьдесят, он частенько вспоминал Лао Пая.

Ремесло цирюльника Лао Пай ни от кого не наследовал. Его дед плел циновки, а заодно продавал обувь. Отец покупал и продавал ослов; круглый год с кошелкой через плечо и плеткой в руках он то и дело направлялся за ослами за Великую стену во Внутреннюю Монголию. Путь от Яньцзиня, что находился в провинции Хэнань, до Внутренней Монголии занимал месяц, еще полтора месяца уходило на обратную дорогу с ослами. За год отец Лао Пая мог совершить четыре-пять таких ходок. Когда Лао Пай подрос, он сначала вместе с отцом ходил покупать ослов, чтобы перенять опыт. Через два года его отец помер от лихорадки, и Лао Паю пришлось обходиться без него. Он присоединился к другим перекупщикам, с которыми раз за разом ходил во Внутреннюю Монголию. Несмотря на свою молодость, Лао Пай был очень хватким и за год зарабатывал больше, чем в свое время отец. Когда ему исполнилось восемнадцать, он обзавелся семьей, что тоже показательно. Из-за походов за ослами он часто отлучался из дома, его не было по восемь-девять месяцев в году, и это, само собой, приводило к связям на стороне. У других скупщиков тоже имелись любовницы в чужих краях: у кого в провинции Шаньси, у кого в северной части провинции Шэньси, у кого во Внутренней Монголии – смотря где именно они останавливались. Но поскольку связи эти были несерьезными, честных отношений никто ни от кого не ждал. Любовницам сообщались вымышленные имена и фамилии, про родные края никто из мужчин также не распространялся. Лао Пай на тот момент был совсем еще зеленый, поэтому, когда во Внутренней Монголии он обзавелся любовницей по имени Сэцэн Гэрэл, уже в первую встречу, забыв обо всем, выложил пытливой девушке всю правду: кто он, откуда и как его зовут. Сэцэн Гэрэл была замужем, но когда ее муж уходил на выпас скота, она заводила себе любовника: во-первых, для удовольствия, а во-вторых, хоть для грошового, но заработка, который могла потратить лично на себя. У Сэцэн Гэрэл был не один любовник, к ней также приходил хэбэец, который во Внутренней Монголии скупал ослов, но все, что он рассказал про себя, было неправдой. Как-то осенью любовные связи Сэцэн Гэрэл с хэбэйцем раскрылись. Муж Сэцэн Гэрэл, вернувшись после трехмесячной отлучки из дома, вдруг обнаружил, что жена беременна. Монголы спокойно относятся к связям жен на стороне, они каждый день заряжаются мясом, и избыточный жар отбивает у них всякий интерес к постельным делам. Но беременность жены взбесила мужа. Ведь придется растить ребенка, возложив на себя чужие обязанности. Поэтому все любовники четко помнят: удовольствие удовольствием, но про «опасные дни» забывать не стоит. Если день «опасный», то на пике удовольствия следует сдержаться. Но Сэцэн Гэрэл так увлеклась, что забыла обо всем на свете, поэтому в «опасный» день позволила хэбэйцу разрядиться по полной. Разрядиться-то он разрядился, а вот муж Сэцэн Гэрэл рассердился и почувствовал себя обманутым. Он взял плетку и отделал Сэцэн Гэрэл так, что та призналась не только в своих связях с хэбэйцем, но и с хэнаньцем Лао Паем. Тогда монгол отшвырнул от себя жену и, захватив забойный нож, отправился в путь. В провинции Хэбэй он не нашел того, кого искал, зато в провинции Хэнань, в уезде Яньцзинь, в деревеньке Пайцзячжуан он нашел Лао Пая и, что называется, припер его к стенке. В итоге стороны договорились о том, что монголу в качестве компенсации будет выплачено тридцать даянов[5]5
  Даян – серебряный юань – китайская денежная единица, имевшая хождение в 1910-1940-х гг.


[Закрыть]
плюс путевые расходы на дорогу в оба конца – в общем, еле-еле его выпроводили. Монгол ушел, но история на этом не закончилась. Жена Лао Пая, Лао Цай, за три дня предприняла три попытки повеситься. И хотя каждый раз ее удавалось спасти, Лао Цай за прошедшие три дня переменилась до неузнаваемости. Если раньше Лао Цай боялась Лао Пая, то сейчас Лао Пай стал бояться Лао Цай.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13