Лоуренс Норфолк.

Носорог для Папы Римского



скачать книгу бесплатно

Сальвестро приходит в себя в кромешной тьме, голова раскалывается от боли – на ней вспухает шишка размером с яйцо. У ног его накапливается вода. Он нащупывает свечу и трут. При свете пространство внутри бочки кажется совсем крохотным. Он вглядывается в окошко, видит собственное отражение, отпечатанное в непроглядной тьме. Вонь невыносимая. Он хватает сигнальный линь и резко дергает – один раз. Проходит некоторое время, потом он чувствует крен, и его судно, странно раскачиваясь, начинает спускаться.

Пульсирующая боль в голове усиливается. Он пытается вставить свечу в предназначенный для нее держатель, но то ли он сам дрожит, то ли бочку раскачивает – ничего не получается. Его тошнит, но – вот странно! – это его почти не беспокоит. Ну и что? Свеча просто не желает лезть в держалку, а вода просто поднимается. Уже до груди добралась. Ему начинают чудиться странные вещи – будто стенки бочки вращаются вокруг него, окрашивая воздух в желтый цвет. Как забавно! Но явно неправильно.

Вода поднимается выше, Сальвестро поводит руками, ему смешно. Действительно, ужасно забавно, что ему никак не нащупать сигнальный линь, а когда наконец он обнаруживает, что линь не натянут, а болтается свободно, то смеется во весь голос. Он хохочет и хохочет, пока не начинает рыдать и задыхаться, а потом его рвет рыбой и желчью. Дышать становится совсем тяжело, кажется, будто голова с разверстым в безумном хохоте ртом вот-вот оторвется от бьющегося в конвульсиях тела и воспарит. Он словно бы видит себя изнутри – переплетающиеся жилы, дрожащие мембраны, пропитанные кровью губчатые легкие. Кровь, изголодавшаяся по кислороду, закупоривает сетчатку, глаза, испещренные лопающимися сосудами, вылезают из орбит, воздуху мало, воздуху не хватает. Кровь Сальвестро вскипает в мертвой атмосфере бочки, тело больше не повинуется ему. Пищевод – сверкающий желоб, ведущий во тьму желудка. В легких ощутимо покалывает – не проникла ли туда жидкость? – он чувствует, как ночное небо давит на ночное море, а между ними парит тело с белой, словно кость, кожей – или это лунный свет? Тело ребенка плавает в Ахтервассере. Винета зовет к себе, и теперь он спускается к ней, превращается в того, кем не стал тогда. Ребенок лежит на воде, та несет его – куда? Он не знает. Вода выносит его на берег подле Грайфсвальдера; обессиленный, он ползет в лес, чтобы провести первую из бесконечных ночей под открытым небом. Наутро солнце разбудит его, зарывшегося в густую траву. Он уйдет еще глубже в лес, будет скитаться, обходя деревни, держась поближе к деревьям. Он станет лицом, мелькающим во мраке, в отблесках костров, и родители будут пугать им непослушных, не желающих отправляться спать детей. Зимы будут гнать его дальше на юг, этого вскормленного отбросами обитателя задворков и лесов.

Но подводные течения Ахтервассера могли выбрать и другие пути, и существо, которым он мог стать уже тогда, наблюдает, как он погружается и исчезает. Водяной, состоящий не то из воздуха, не то из воды, поджидает на мелководье, караулит его среди брызг, которые вздымает легкий ветерок.

Это тайна, о которой перешептываются волны, и теперь он здесь, все еще призрачный, но становящийся по мере погружения все более определенным, плоть от плоти утонувшей Винеты. Вода давит на него, под ее прессом у водяного формируются конечности, он обретает тело, снова сливается с плотью и кровью, утраченными в Ахтервассере много лет назад…

Из-за чего все это? Из-за того, что вода здесь мертвенно-неподвижна? Или тому виной нехватка кислорода в прытком мозгу сельдей? А может, резкая перемена кровяного давления, здесь, на огромной глубине, между корявых стен расщелины, заставляющая трепетать их спинные плавники? Водные массы вдруг устремились вверх. Неужели пояс осадочных пород уже пройден?… Дрожание вод сопровождается пугающим отдаленным гулом, выпученные рыбьи глаза тоже дрожат. Перепуганные каннибалы перестраиваются, существо же по-прежнему погружается: рыбы видят, как скользят вниз его усики. На фоне черного морского дна что-то возникает – в сопровождении вспышек, напоминающих солнечные блики на поверхности моря. От обрыва отделяются комья глины, падают в воду – что же там на самом деле происходит? Вода становится окончательной реальностью, полностью безвоздушной, абсолютной жидкостью, – им следует возвращаться, всплывать, убираться отсюда. Давление внутри их растет, кровь густеет, внутренние органы работают на пределе. Существо продолжает погружаться, и вспышки кажутся им теперь глазами, сотнями глаз, то открывающихся, то закрывающихся. Вода смыкается вокруг них, выносить это больше невозможно. Вспышка; существо все пробивается сквозь толщу воды, они следуют за ним, зная, что надежды никакой, что они поступают неправильно. Абсолютная вода – это пасть, смыкающаяся вокруг их плавников в темной пучине; абсолютный воздух означает смерть от удушья в ярком высоком небе – вверху или внизу? Они достигли и того и другого, и низ и верх сомкнулись, подобно челюстям. Существо сидит неподвижно, по-прежнему непонятное, и издает глухой ропот, а они вьются вокруг него, тонут, и город начинает медленно отпечатываться на сетчатке их лишенных век глаз. Водяной – он теперь наверху, над водой; это лодочник, он наклонился над бортом, вот его уже видно… Канат, делящий его надвое, – так видно из-под воды, – вздрагивает и натягивается, водяной раскачивается, дрожит от натуги, и предмет кренится, а потом начинает подниматься.


Канат быстро заскользил по борту, потом так же внезапно остановился. Бернардо закрепил его, обмотал вокруг уключины и уселся ждать следующего сигнала. Сальвестро достиг дна.

Он уж и не помнил, сколько раз засыпал под голос товарища, расписывавшего город в глубинах моря. Голос разгонял тоску и вспышки ярости, которые иначе бы поглотили его целиком – сам он с ними справиться не мог. Даже еще не виденное им, это море сотни раз развеивало мрачное настроение. Они сидели у костра, в голове его рокотали черные волны, но голос Сальвестро успокаивал, заставлял мысли бежать по новому пути, и он укладывался спать. Сколько он себя помнил, его мучил голод, который можно было приглушить, но удовлетворить – никогда. Даже после Прато. «Там будет хорошо», – сказал его товарищ, когда они стояли на болотистом берегу и смотрели через Ахтервассер на Узедом. Он кивнул: кто-то когда-то говорил ему, что голодающий станет жрать и уголь.

Ленивые волны ласкали лодку, вздымаясь и опадая. Ему было одиноко, и он забавлялся тем, что закручивал и раскручивал свободный конец каната. С тех пор как Сальвестро оказался за бортом и скрылся в глубине медлительных вод, прошло всего несколько минут, но они казались часами. Годами. Потом, в другие времена, он будет вспоминать этот день как «тот день, когда…». Но это наступит не скоро. Он раскрутил канат, потом пересел в центр лодки, со всех сторон окруженной морем, – этакая никчемная точка на бесконечной серой поверхности. Сигнальный линь натягивался, ослаблялся: лодку качало. Ну тяни, тяни! – мысленно умолял он своего ушедшего в пучину партнера. Его подташнивало – то ли от качки, то ли от голода, непонятно. Может, Сальвестро попал прямо в самый богатый храм? Он непременно пересчитает все сокровища, которые они поднимут, оценит их вес, прикинет, сколько поместится в лодке, – они ведь научились делать это там, в пруду. Все еще возможно. Но минуты шли, и возможность таяла. Сальвестро что-то с ним обсуждал по поводу воздуха, но что именно, он позабыл. Может, мало воздуха? И еще необходимость держать равновесие – тоже проблема. Вот грести ему понравилось, да и спуск тоже удался – был, правда, удар, но линь не подавал никаких сигналов, о, если бы Сальвестро был здесь и что-нибудь решил! А так – минуты шли, давили на него, ему это очень не нравилось, и он огласил воды ревом отчаянья.

Бернардо перегнулся и несколько раз раздраженно дернул за линь. На последнем рывке тот оборвался. Или ему показалось, что оборвался. Скорее всего, оборвался. Слишком уж он сильный и слишком глупый! Частенько его ласки оборачивались увечьями: шеи ломались, словно свечки. Он начал тихонько всхлипывать и шмыгать носом. Сальвестро, конечно, ублюдок, но без него он чувствовал себя совершенно потерянным и не знал, что делать. Сальвестро должен подать знак, он же обещал! Может, еще не поздно? Бернардо передвинулся и, раскорячившись между уключинами, уперся ногами в дно, потом отвязал канат, взялся за свободный конец и потянул. И сразу почувствовал, как снизу, из глубины, начала подниматься бочка и ее содержимое – он хорошо чувствовал вес. Туман уже почти рассеялся. Перебирая руками, Бернардо тянул мокрый упругий канат и вскоре вспотел, хотя солнце, уже почти зимнее, нисколько не грело.

Он поймал ритм, бормоча: «Раз-два, раз-два», и вес бочки, хотя и уменьшаемый водой, становился все более ощутимым. Откуда-то со стороны берега донеслись вскрики, всплески, но он, занятый своим делом, счел эти звуки обычным шумом волн и продолжал тянуть. Звуки становились громче, настойчивее. «Раз-два, раз-два», – считал Бернардо. И вдруг прозвучал резкий оклик-приказание: «Стой!» Этот крик нарушил ритм.

Он поднял голову и замер: с обрыва к воде мчались серые фигурки. Монахи. Некоторые уже достигли того, что он раньше счел грудой плавуна, – теперь это выглядело как огромное гнездо, свитое из бревен. Братья кричали друг на друга, лезли в гнездо, один, тот, что призывал других подождать, протолкался вперед, кого-то отогнал прочь, другим вручил что-то, издали похожее на весла. Ну конечно, весла, потому что все они били по воде, вздымали брызги; и вот плот отчалил от берега. Монахи на борту – человек десять, может, дюжина – горячо взялись за дело, но гребцами оказались неопытными. Плот крутило, он двигался неуклюже, рывками. Монах, возглавлявший команду, вопил и размахивал руками. Гребцы стали двигать веслами слаженнее, равномернее. Бернардо, раскрыв рот, смотрел на рысканье плота – вправо, влево, назад к обрыву, но общее направление уже угадывалось: они плыли к нему. Канат выскользнул у него из рук, бочка снова начала опускаться. Бернардо глянул в воду, потом на монахов и вернулся к своему занятию. Раз-два, раз-два… Крики отвлекли его, руки дрогнули, бочка переменила положение, и лодка резко качнулась. «Все пропало», – подумал он испуганно. Монахи, кажется, овладели своим судном и шли на него прямым курсом. Бернардо резко выдохнул, потянул, вес с каждым мгновением становился все ощутимее. Наверное, его друг сейчас уже прямо под ним. Он глубоко вздохнул, стараясь отрешиться от наплывающего на него шума и гама. Раз-два, раз-два… Бу-у-ум!

Бернардо вскочил, лодка накренилась. Под изогнутым бортом показалась верхушка бочки и стукнулась об обшивку. Он шлепнулся на зад, потянул еще сильнее, заглянул за борт – бочка свободно крутилась в воде. Он все подтягивал, пока не показалось окошко. В окошке билась желтая вода, потом из тьмы выплыло белое пятно – глаза, разверстый рот. Бернардо прижался носом к стеклу и увидел, как лицо погружается в воду. Он снова закричал, принялся колотить кулаками.

– Эй, там! – донеслось до него.

Он пропустил это мимо ушей. Думай, приказывал он себе, потом рванулся к бочке, лодку качнуло, на мгновение она замерла, словно решая, опрокинуться или нет, потом выровнялась. Равновесие, напомнил он себе, и снова подналег на канат. Однако теперь бочке мешал борт лодки.

– Э-э-эй! – раздалось опять.

Он не обращал внимания, сосредоточившись на своей непосильной задаче, думая о бледном лице с отвисшей челюстью, о воде, залившейся в бочку, о Сальвестро, уже утонувшем или тонущем. Но бочка упрямо отказывалась вползать на лодку, он уже окончательно это понял, а если он перегнется через борт, то не выдержит и перевернется лодка, и потому он колотил ногами по дну, издавая рык, адресованный и воде, и небу, и монахам, и самому острову. Этому мерзкому острову. Плот был уже совсем рядом. Ярость и отчаяние перекатывались в его голове черными камнями. Он вскочил, монахи подгребли еще ближе. Он стиснул кулаки. Знакомая ярость накрывала с головой, захлестывала – да, десять монахов, их капитан принялся размахивать руками, показывать на бочку, расстояние между лодкой и плотом стало совсем ничтожным – еще несколько футов, и он сможет туда перепрыгнуть. Он напрягся, удерживая себя в равновесии.

– …хватай конец! Да хватай же, дурень неповоротливый!

Приказ этот его оглоушил. Плот чуть ли не бился о лодку, весла лупили по воде, монахи кричали, указывали на бочку, болтавшуюся между лодкой и плотом. Он нагнулся, все еще ничего не понимая, – такой поворот событий совсем сбил его с толку. Монахи тоже наклонились, и тогда он наконец сообразил. Белые и тонкие руки, протянувшиеся с плота, схватили бочку за один край, руки огромные и красные, протянувшиеся с лодки, ухватились за другой, подняли бочку, Бернардо рванулся вперед, монахи попадали назад, и бочка вкатилась на плот, где ее подхватили другие руки, принялись срывать кожаную оболочку, выбивать крышку. На палубу хлынули зеленоватая зловонная вода и желтая пена, выпала рука, показался затылок.

– Сальвестро! – заорал Бернардо и одним прыжком очутился на плоту; плот накренился под его весом, и он едва не свалился в воду.

– Молчать! – рявкнул главный монах и принялся отдавать приказы: – Вальтер! Вилли! Поднимите эту дохлую крысу за ноги! Выше! Вот так! А теперь, брат Гундольф, двинь ему по брюху!

Один из монахов выступил вперед и принялся жестоко лупить по безжизненному телу. Остальные сгрудились вокруг него. О Бернардо все забыли, и он, к своему удивлению, почувствовал, что гнев уступает место мрачным предчувствиям. Такое бывало с ним и прежде. Вот и сейчас. Он был один среди совершенно чужих ему людей, и только ощущение катастрофы составляло ему компанию. Он не виноват! Сальвестро сам оставил его здесь, совсем одного, и вот теперь умер. Ублюдок! Что ему теперь делать? Они же собирались разбогатеть и жить как настоящие князья. Как короли. Он был голоден, он устал, и все, чего ему хотелось, – это свернуться калачиком, уснуть и проснуться в другом месте, далеко отсюда. Дома, где бы он ни был, этот дом. Ему же обещали! Бернардо чувствовал, как качается плот, видел снующие по нему серые фигуры монахов, слышал удары кулака о безжизненную плоть… Он зарылся лицом в рукав, утирая сопли.

Тело содрогнулось. Бернардо поднял голову. Из раскрытого рта полилась морская вода, желчь, полетели куски наполовину переваренной сельди, потом Сальвестро закашлялся и обрызгал блевотиной монахов, которые быстро уложили его на палубу. Бернардо отодвинул кого-то из братьев и встал на колени рядом со своим задыхающимся от кашля товарищем.

– Живой! – закричал Бернардо в склонившиеся над ними бесстрастные лица. – Ты нашел? Нашел? – вполголоса спросил Бернардо. – Ну скажи, шепни мне на ухо, – молил он.

Над ними вырос монах, отдававший приказы.

– Ты тот Никлот, сын ведьмы, которая занималась богопротивной мерзостью здесь, на острове, и потрошила рыбу для Брюггемана? Той, что была подвергнута испытанию водой и погибла? – требовательно вопросил он у распростертого на палубе тела.

– Его зовут Сальвестро, – сказал Бернардо, но монах не обратил на него никакого внимания.

– Так ты тот самый? – снова спросил он еще более резким тоном.

– Да, это я, – чуть слышно ответил спасенный. – Я был им.

Он взглянул вверх, на того, кто спрашивал, и увидел худое лицо, увенчанное шапкой спутанных светлых волос. Определить его возраст было невозможно: монаху с равным успехом могло быть и тридцать, и пятьдесят.

Бернардо тупо глядел то на одного, то на другого. Монах отвернулся и принялся отдавать приказы братьям, а Бернардо снова склонился над другом.

– Теперь можешь говорить, – прошептал он и прижался ухом к губам товарища. – Так что ты там нашел?

Сальвестро глубоко вздохнул, икнул, по телу его снова пробежали судороги. Он опять срыгнул, и рвота попала Бернардо на щеку.

– Ничего, – пролепетал он. – Я ничего не нашел.


Монахи ждали, что будет дальше. Он видел это по их лицам, по нервному румянцу, по тому напряжению, с которым Гундольф, Райнхардт и Харальд и остальные лупили веслами по почти непо-движной воде и гнали плот к берегу. Великану и спасенному было приказано перебраться в их собственное судно, и теперь лодка тащилась враскачку, привязанная к плоту. Утопленник вроде бы окончательно пришел в себя и устроился в лодке полулежа, положив локоть на вельс. На лице гиганта было написано безутешное горе, он смотрел под ноги и что-то непрерывно бормотал. Лодка, двое бродяг и бочка, полная морской воды, – небогатый улов, на взгляд ничего не подозревающего человека. Но сердце у Йорга так и колотилось.

Весла опускались и поднимались, бревна, связанные полусгнившими канатами, скрипели. Йорг разглядывал руины церкви, обрыв, у основания которого сгрудились вокруг Герхарда остававшиеся на берегу братья – эти часовые в сером, последние защитники острова. Что ж, они продвинулись несколько дальше, чем воины Генриха Льва… Он оглянулся на лодку, колыхавшуюся у них в кильватере. Великан, кажется, поуспокоился.

На берегу Йорг приказал Флориану и Маттиасу вымыть и переодеть гостей монастыря. Герхард говорил что-то, стоя к нему спиной, монахи внимательно прислушивались. Когда лодка и плот пришвартовались к берегу, Йорг начал подниматься по склону, но Герхард преградил ему путь:

– Я бы хотел переговорить с вами, отец…

Слова Герхарда – цепи, бремя, ноша неподъемная. Оба они находились на грани распри, и приор видеть не мог этой кислой физиономии – Герхард, конечно, обозлился, что у него отняли командование плотом. Йорг отодвинул его в сторону: «Не сейчас, позже» – и продолжил подниматься. За спиной у него слышалось глухое бормотание. Добыче, конечно, надлежало быть богаче, да она и была бы таковой, если бы только он мог пробудить их умы, заставить их преодолеть свои страхи! Тогда бы монахи поняли, насколько ценен их улов. Конечно, они уже сдвинулись с мертвой точки, но до понимания еще очень и очень далеко. В часовне его ждал брат Ханс-Юрген.

– Проводи наших гостей в чулан, в котором мы держим брюкву, – приказал Йорг. – Дай им соломы и ведро для нечистот. Есть они тоже будут там. А перед вечерней молитвой приведи ко мне того, который называет себя Сальвестро.

Подтянулись остальные монахи, потом пришли гребцы – они никак не могли отдышаться после недавних трудов и крутого подъема. Последними явились братья Флориан и Маттиас, сопровождавшие гиганта и его товарища. Ханс-Юрген сопроводил их к колодцу, где их раздели и несколько раз окатили водой с головы до ног. Без одежды великан казался еще больше. Рядом с ним его спутник выглядел слабаком. Хансу-Юргену трудно было разглядеть в нем того, кто напустил страху на весь остров. На что эти бродяги рассчитывали? Что надеялись найти на морском дне? Он подождал, пока они вытрутся и оденутся в чистое, и препроводил их через часовню и дортуар в пристроенный к кухне каменный чулан.

Кладовка для брюквы простиралась в ширину больше, чем в глубину, и была довольно высокой – в два человеческих роста. К задней стене были прикреплены решетки, на которых когда-то хранилась брюква, – подобные паутине, эти полки поднимались до самого потолка. Все трое – один в мимолетном замешательстве, другой с покорностью, а третий с привычным уже недоумением – приостановились в дверном проходе, потому что между дверью и полками едва хватало места, чтобы стоять прямо.

– Вы останетесь здесь, – сказал Ханс-Юрген. – Позже вам принесут солому и еду. Можете, если надо, оторвать эти полки.

Когда он направился назад, в часовню, то за спиной у него раздались сначала неуверенные, а потом более решительные звуки, свидетельствовавшие о том, что крушение деревяшек началось.

Бернардо отодрал последнюю решетку, они прошли вглубь чулана и уселись на пол. Здесь пахло сухой гнилью и куриным пометом. И было почти совсем темно.

– Ничего! – наконец воскликнул Бернардо. – Как же так – ничего?

Сальвестро поднял на него отсутствующий взор.

– Не совсем ничего, – пробормотал он себе под нос.

– А что тогда? – спросил Бернардо.

Сальвестро не ответил. Он подсчитывал в уме: можно продать канат. Кажется, по субботам в Штеттине бывает ярмарка. Сегодня воскресенье. Надо вернуть Эвальду лодку и забрать в сарае башмак Бернардо. Амбары, дровяные сараи, пещеры, конюшни, биваки; приходилось ему ночевать и в лесах, под открытым небом. Теперь вот кладовка для брюквы. На протяжении всего пути от Прато они привыкали спать на земляном полу, но раньше двери были открыты и они видели хотя бы вязанки хвороста, утонувшее в грязи поле. Не такой уж роскошный вид, конечно. Но здесь, в этой темноте, да еще в мыслях полная сумятица… Да, вот ведь дела. Он ощупал шишку на голове, которая снова начала болеть. Бернардо поерзал, чтобы выпустить накопившиеся газы. Сальвестро глянул на товарища: тот ковырял пальцем землю и не смотрел на него.

– Тут неподалеку рынок, продадим канат, хватит на несколько вполне приличных ужинов. Это для начала.

Молчание.

– Слушай, Бернардо. Монахи выудили нас вовсе не для того, чтобы держать в чулане. Может, мы им тут нужны как работники. Так что сможем здесь перезимовать, а весной…

– Мне здесь не нравится, – отрезал Бернардо. – Мне здесь с самого начала не нравилось и сейчас тоже не нравится. – Он помолчал, подумал. – Дерьмовая дыра.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21