Лоуренс Норфолк.

Носорог для Папы Римского



скачать книгу бесплатно

Когда штукатурка и побелка высохли, он собрал братьев. Двадцать девять пар глаз взирали на него со ступеней, а он стоял перед ними с указкой. Позади него, на свежевыбеленной стене, был нарисован круг с буквой «Т» внутри[30]30
  …круг с буквой «Т» внутри… – так называемая «географическая карта Т и О», или «orbis terrae» (лат. «шар земной»), тип средневековой карты мира, на которой обитаемый мир изображался в виде колеса, разделенного буквой Т (тау-крестом) на три приблизительно равные части (Европу, Азию и Африку). В центре карты располагался Иерусалим.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
– эта буква делила круг на три части. Он думал об их походах по острову, становившихся все более дальними, о делах островитян, в которых они начали принимать участие. Возможно, дальше они пойти не способны, возможно, это их предел. Но Узедом бросил им этот вызов, такой же, как бросили ему древние писания, буквы в которых были величиною с континенты, а призыв, в них содержащийся, звучал столь громогласно и многоязыко, что вряд ли человеческий слух мог его вынести. Настолько ли они любопытны, чтобы пойти за ним и далее, чтобы вообще идти вместе с ним? Двадцать девять озадаченных физиономий поворачивались вслед за его указкой, когда он сначала очертил круг, а потом по очереди показал на три сектора внутри его. Они ждали объяснений.

– Это мир, – сказал отец Йорг.


К северу лежал Рюген с его хаотично изрезанной береговой линией, бесконечными уступами, мысами и мысками, путаницей отмелей и заливчиков. На дальних утесах стояли наблюдатели – они вглядывались в волны и, завидев рыбьи косяки, вопили и жестами указывали на них рыбакам: «Туда, на запад, на запад!» Издали эти наблюдатели казались приплясывающей в воздухе мошкарой. Крошечные лодчонки огибали массивную шишку Штубница и плыли к мысу Аркона. Узедом же, с его ровными берегами, почти посередине разделенными мысом Винеты – или тем, что от него оставалось, с разрушенной церковью наверху, – лежал сейчас южнее. Плётц вытянул сети, Брюггеман привстал, чтобы помочь ему вывалить улов в лодку. Хозяин помалкивал и думал о чем-то своем. Сети снова отправились в воду. Ловили они возле Грайфсвальдера, в полулиге от Ойе. Сети летят за борт, шлепаются о воду, вздымаются брызги – это самый краткий, самый скромный ливень из морской воды.

Последовательность все та же: сеть погружается, исчезает, тонет. Она отслеживает движения невидимого моря: закручивается, извивается, меняет очертания, следуя прихотливым глубинным завихрениям. Там, на глубине, действуют свои правила: теплые и холодные водные массы сталкиваются, переплетаются, останавливаются, поворачивают вспять. Их судорожное взаимодействие можно отследить, расшифровать по тому, что они шлют на поверхность – по обрывкам водорослей, пене, щепкам, разнообразному морскому мусору.

Или по тому, как ведет себя сеть. Кроме того, у воды всегда свой оттенок черного, который и выдает ее сущность. Да и степень ее солености – это тоже признак, говорящий о многом. Она погружается, эта сеть, беззвучно, но торжественно и страстно, подобно знамени величайшей из армий. Каждое из соревнующихся между собой течений, потоков, завихрений и колебаний уровня воды отзывается в ее дрожаниях, натяжениях, разворотах. Хотя самому погружению сеть обязана лишь укрепленным по ее краям грузилам, но всевозможные рывки, рысканья, повороты совершаются ею под диктовку моря. Сеть, этот сигнальный флаг моря, – слуга многих господ, но ее главная забота – встреча с полными рыбой глубинами. А ее ячейки – словно сотни разверстых ртов, жадно глотающих сельдь.

Которая, естественно, бросается врассыпную. Сельдь подчиняется инстинкту, а инстинкт гласит: беги, улепетывай от сети подальше. В нескольких фатомах от поверхности, слой за слоем, ряд за рядом, завис косяк. Последние осенние мальки резвятся у поверхности, чуть ниже нагуливает жир килька, но рыбы покрупнее жируют несколькими слоями ниже – большие сельди на поверхность не рвутся. Где-то посередине косяка плавают взрослые рыбины, их миллионы, миллиарды, они мечут икру, кормятся, медленно опускаясь все ниже. Многие никогда и не видели открытой воды, будучи окружены, от рождения до смерти, плотной толпой себе подобных – их горизонты ограничены такими же, как они, сельдями, и можно сказать, что живут они в сельдевом море. Основной валютой здесь служат планктон и икра, но ниже, в глубинах, куда почти не проникает свет, идет другая торговля. Снизу доносится хруст – там разгрызаются панцири ракообразных, перекусываются рыбьи хребты. Там сельдь пожирает креветок и колюшку. Или же питается другими сельдями. У таких рыб темные спины, они живут во тьме, у самого дна, редко поднимаясь вверх. Перейдя с планктонной диеты на рыбную, они погрузнели и стали донными хищниками. И поэтому плавают теперь на самой глубине. Они выглядят как сельдь, да и на вкус от сельди ничем не отличаются, только их редко удается выловить. Они избегают встреч друг с другом – их объединяет немногое, разве что одиночество, – и плавают неуклюже, судорожными рывками. Кильке они кажутся гигантами, другим сельдям – чудовищами. Эти кошмарные рыбины – сельди-каннибалы, и их остерегаются все, кто плавает над ними. По колыханиям воды сельди чувствуют, что опус-каются сети, и бросаются врассыпную, кто в сторону, кто вверх, а кто и вниз… Вниз – это хорошо, это правильно. Каннибалы шевелятся, потом начинают медленно кружить. Вода бурлит от бессмысленной паники, серебристые тела мелькают туда-сюда, теряются в глубинах. Каннибалы движутся неотвратимо, выхватывают и заглатывают запаниковавших одиночек. Над ними реет, колыхается сеть, но они уже набили брюхо, оцепенели и не замечают, как она наполняется и начинает медленно подниматься.

Вверххх… Сквозь пласты рыбы, набитая крупными и средней величины селедками – мальки и килька проскакивают через ячейки, – поднимается сеть. Плётц тянет за веревки. Плётц вытаскивает сеть. Эвальд тупо глядит в дно лодки. Он обкусывает заусенцы, скребет щеку. Плётц тянет. Плётц тащит. Лодка кренится, пляшет на волне. Брюггеман смотрит на затянутое облаками небо. Сдерживаемая сетью темная масса становится ярче, ближе, вырастает над водой. Плётц продолжает тянуть, он внимателен, напряжен, руки его сноровисто перебирают веревку. Улов хороший. Сеть набита почти до отказа. Он кряхтит, напрягаясь изо всех сил. Лодка, потеряв остойчивость, кренится так сильно, что зачерпывает бортом воду. Эвальд вздрагивает, оглядывается, видит, понимает.

Слишком поздно.

Лодка швырнула их обоих в ледяную воду, заметалась и чуть не перевернулась. От холода у Плётца перехватило дыхание, он завопил, отплевываясь, а тяжелые башмаки, наполняясь водой, потянули его вниз. Брюггеман бился как безумный, пытаясь ухватиться за борт. Сеть под ними извивалась, распутывалась, раскрывалась, и сельдь устремлялась прочь, спеша вернуться к своим собратьям.

Они, конечно, выровняют лодку и снова в нее залезут, затем соберут плавающую по поверхности дохлую рыбу и погребут к берегу. Эвальд будет его бранить, но удерживать лодку в равновесии – их общая задача. Уж это-то Эвальд понимает, как понимает и то, что именно из-за треволнений последнего времени он позволил себе небрежно отнестись к своим обязанностям.

Позже, когда они вытащили лодку на берег и, промокшие и продрогшие, без сил опустились рядом с нею на песок, Плётц повернулся к хозяину посудины.

– Это из-за тебя мы бултыхнулись, – заявил он без обиняков.

Эвальд рассеянно кивнул. Взгляд его блуждал где-то поверх воды. Еще неделя – и лодку надо ставить на зиму. Может, поставить уже сейчас? На сердце у него было неспокойно, и он об этом так и сказал.

– Только не говори, что тебе надоело работать! – взорвался Плётц. – Мне, например, тоже работать неохота. А ежели ты приютил у себя в сарае двух бродяг, так это твоя забота. Выкинь их, если они тебя беспокоят, но не выкидывай меня из лодки. Мы вот могли сейчас утонуть, а все почему? А потому, что Эвальду Брюггеману не нравятся его новые жильцы!

И Плётц презрительно фыркнул.

Эвальд помолчал, а потом ответил:

– Все еще хуже. Если б они были просто бродягами… Нет, все еще хуже.

– Хуже? Что значит – «хуже»? – Теперь Плётц и не пытался скрыть презрения.

Эвальд впервые посмотрел ему прямо в глаза.

– Никлот. Один из них – Никлот, – ответил он. – Теперь он называет себя Сальвестро. Это он попросил разрешения пожить в сарае и воспользоваться лодкой…

– Никлот? То есть Дикарь? – Плётц не верил. – Его же утопили! Да он не мог… А зачем ему понадобилась лодка?

Эвальд, покачивая головой, продолжал:

– А второй – настоящий великан. Не знаю, зачем им лодка. Вообще не знаю, зачем они сюда явились. И чего им от меня нужно…

Он осекся и умолк.

Да он же напуган до смерти, подумал Плётц. А вслух произнес:

– Надо было раньше мне об этом рассказать, понятно? Слышь, Эвальд, а наши-то отцы знали, как с такими обходиться, верно? А, Эвальд?


Он рассказывал им о мире за пределами Узедома: о Европе, об Азии и Африке, которые, прильнув друг к другу, лежат посреди безбрежного океана. В центре мира находится Иерусалим. К югу от него – бесплодные африканские пески, солнце в которых палит так нещадно, что никому из людей не удается пройти их от края до края. А к востоку от Иерусалима – Индии, где водятся мантикоры, слоны, одногорбые и двугорбые верблюды, а также змеи, способные заглатывать ослов целиком. На каждый год там приходится по два лета и две зимы, а на самом восточном краю мира живут серианцы, они ткут шелк,[31]31
  …на самом восточном краю мира живут серианцы, они ткут шелк… – Серианцы – китайцы, от «Серика» (букв. «Страна шелка»), античного названия Китая.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
а торговлю ведут молча, не размыкая уст.

– А как же? – спросил брат Иоахим-Хайнц.

– Не знаю, – ответил Йорг. Потом, поразмыслив, добавил: – Жестами объясняются.

Рисунок его обрастал деталями: он указал на нем острова Средиземноморья – Сардинию, Сицилию, Корсику, Кандию, Негропонте и Фарос. Указка перемещалась к востоку, туда, где дыхание мира учащается, течения становятся стремительней, проносясь мимо Икароса, Мелоса, Карпатоса, Родоса к бурлящему дельфинами Геллеспонту, туда, где христианство лицом к лицу сталкивается с Индиями. А там, куда зловещие журавли уносят карликов[32]32
  …зловещие журавли уносят карликов… – отсылка к античному мифу о войне между журавлями и народом пигмеев, обитавшим в области Нильских болот. Впервые этот мотив встречается еще у Гомера («Илиада», III.3–7).(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
с третьего берега Европы, находится Фракия. Каждую зиму они улетают на восток, неся с собой для остойчивости камни, и когда истощенный вожак падает на землю, его место занимает другой. А на остров Ортигия каждую осень прибывают перепелки,[33]33
  …на остров Ортигия каждую осень прибывают перепелки… – Ортигия – древнее название острова Делос, буквально означающее «перепелка» или «местность перепелок».(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
единой стаей летят они туда через море – низко, чуть ли не над самой водой. Ничто не может сбить их с курса, ни паруса, ни лодки – паруса они рвут на куски, лодки опрокидывают: так неукротимо их стремление к цели. Даже если на пути повстречается ястреб, перепелиный вожак, рыщущий впереди и по бокам, уведет его в сторону, жертвуя собой, чтобы могли долететь остальные…

– Я все понял! – Брат Фолькер, преисполнившись волнения, вскочил, а Йорг склонил голову в знак готовности выслушать его. – Тайну перепелов постигнуть нетрудно: перепела – это души: они, когда одиноки, пребывают в смятении и только вместе могут найти верный путь. Их вожак – сам Христос, он приносит себя в жертву ради спасения остальных, а лодки и паруса – это земные страдания, через которые д?лжно пройти, дабы достичь райского острова…

Брат Георг вскочил на ноги.

– Еретическая чушь! – возопил он. – Не может быть так, чтобы рай находился на земле. Перепела – это грешники, ведомые своим пророком, то есть лжепророком, которого справедливо карает меч Церкви. Вот в чем истинный смысл ястреба!

– А вот и нет, – отозвался брат Берндт. – Конечно же, ястреб – это испытание для того перепела, что залетает слишком далеко, отклоняется от пути…

Брат Вальтер глубокомысленно кивал, брат Ханно выказывал несогласие, брат Кристоф считал все эти толкования нелепыми – в отличие от брата Харальда, видевшего в них истину. Вскорости разразился жаркий диспут, в ходе которого каждый высказывал свои предположения, строил гипотезы, причем в качестве аргументов все пользовались цитатами из «Психомахии».[34]34
  …в качестве аргументов все пользовались цитатами из «Психомахии». – «Психомахия» – поэма римского христианского поэта Пруденция (348 – после 405), изображающая борьбу добродетелей и пороков в душе человека. Пользовалась огромной популярностью в Средние века.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
Остров был раем, Эдемом, второй Землей обетованной – или же горнилом огненным, Содомом, адом на земле. Для одних перепела означали ангелов, для других – посланников дьявола. Святые – так думал Вульф. Грешники – так думал Вольф. У Вильфа своего мнения не было.

– Да нет же! Нет! – вскричал Йорг. – Неужто вы не понимаете? Перепела ничего, совсем ничего не означают. Они – просто перепела!

Но они не понимали. Они сидели и хмуро пялились на чертеж, а Йорг все потчевал их рассказами про Скифию, в которой живут татары с синими лицами, те, что вместо одежды натягивают на себя кожу убитых врагов, а также беловолосые альбаны с побережья, так умело натаскивающие своих собак, что те приносят им туши быков, львов и даже слонов. Братия же истолковывала его рассказы по-своему: это, мол, к тому, что папы обратили в лоно Церкви остготов. Быки – это тираны, львы – мавры, а слоны – все остальные племена Востока. Когда он рассказывал им о слонах Мавритании, выводящих заплутавшихся путников из дебрей, в их представлении слоны превращались в Моисея, взошедшего на гору Синай, а когда он говорил о тех же самых слонах, но только индийских, боевых, монахи превращали их в фараоновы армии, что преследовали Моисея и затем утонули. Йорг расстраивался и тосковал все больше.

– Слон – это просто животное исключительных размеров, – объяснял приор. – Он большой, как дом, но хвост у него – как у крысы. Он покрыт панцирем, но брюхо у него мягкое, и враги знают, что это его слабое место. Он питается деревьями, камнями, но больше всего любит овес. Когда его надо перевезти через море, он ни за что не взойдет на корабль, пока не получит твердых заверений в том, что его привезут обратно, а приручить это животное можно только с помощью солодового пива. Главный враг слона – дракон, который высасывает из крови слона уверенность, а как насосется, так его всего раздувает, и часто бывает, что бедный обессилевший слон падает на него и его чешуйчатый враг взрывается.[35]35
  Главный враг слона – дракон… и его чешуйчатый враг взрывается. – Легенда о вражде слонов и драконов или змей восходит к античным временам и упоминается у многих авторов (Плиния Старшего, Элиана, Филона, Диодора).(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
Такова природа слонов.

Но его не слушали. Он показывал им очертания земли Эфиопской, Нумидии, Египта, расписывал реки – Оксус, Инд, Истер. Но братья искали в его речах тайный смысл, шифр, абстракцию. Ужасные камелопарды были символами чревоугодия,[36]36
  Ужасные камелопарды были символами чревоугодия… – Камелопард – мифическое животное, помесь леопарда (пантеры) с верблюдом. В средние века отождествлялось с жирафом.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
хамелеоны означали вероотступничество. Он принимался рассказывать о попугаях, тиграх, тапирах. И тогда вставал брат Берндт, или Ханс-Юрген, или кто другой:

– Отец, а тапир – это зверь, олицетворяющий похоть?

– Тапир – просто тапир, – терпеливо втолковывал он. – Это такая свинья с копытами, и живет она возле острова Тапробана.[37]37
  …возле острова Тапробана. – Тапробана – большой остров в Индийском океане, описанный античными географами, в частности Страбоном. По одной версии, это вымышленный остров, по другой – древнее название острова Цейлон.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]

Некоторое время они переваривали сказанное, а потом кто-нибудь из братьев подавал голос:

– Мне казалось, мы уже определили, что Тапробана обозначает ложный, приманчивый рай, не рай земной из восточных сказаний, а его украшенную фальшивыми каменьями имитацию, которая совращает людей…

– Нет! – пытался перебить Йорг.

– …с пути праведного.

– Вы все неправильно понимаете! Я говорю не о символе веры, а о настоящем острове! О мире, в котором мы живем!

Но в глубине души он понимал, что все не так просто. Да, его монахи бродили по всему острову и заводили устойчивые отношения с местными, но все равно оставались узниками своей церкви. Они не видели ничего дальше ее стен, и теперь, когда церковь рушилась, когда сдавал ее фундамент, рушилось все под ними. Перед мысленным взором приора вставала картина: церковь медленно ползет вниз с обрыва и погружается в море, а монахи, взгромоздившись на ее крышу, обмениваются сварливыми комментариями: «Не бойтесь, братья! Наша церковь – это второй Ковчег, на котором поплывем мы к Арарату, что Господь наш для нас воздвигнул…»; «Нет-нет, мы все – Ионы, и наша церковь – это кит, посланный, дабы оторвать нас от народа нашего…»; «Чепуха! Господь изгнал нас из сада своего, ибо мы грешники. Вы чувствуете, как холодна вода? Братья? Братья!..».

В минуты тоски Йорг представлял себе день зачатия церкви, тот день, когда Генрих Лев, его маркграфы и их армии стояли плечом к плечу у края обрубленного утеса, растерянные, опустошенные, нежданно-негаданно остановленные посреди стремительного наступления, которое им любой ценой требовалось продолжить и шагать вперед, за обрыв, в серо-стальную воду. Их церковь стала плотиной, последним препятствием для армии мертвецов. Они же напирали и напирали, подталкиваемые потребностью завершить начатое, которая завлекла их чересчур далеко и не угасла, маня их дальше, к Винете, в забвение. Да, Йорг был там, среди них, вместе с ними смотрел с обрыва вниз, и голос его вплетался в хор бессмысленных дебатов: «Мы – крестоносцы, воины Христовы, посланные закончить начатое, вырваться из тупика, в котором оказался Генрих…» – он добавлял собственное сомнительное истолкование ко всем прочим, меж тем как неф все кренился и кренился, и вот уже один край его, будто нос разбитого бурей судна, стал погружаться в воду, а облаченные в монашеские капюшоны мореходы все толпились на палубе корабля дураков, идущего ко дну. Он видел следы таких же сражений на лицах братии, когда та гуськом тянулась за ним из дома капитула, видел, как опустошают они монахов, и вел свои собственные баталии в тишине кельи. Эти битвы изнуряли Йорга, приор то побеждал в них, то стоически выдерживал натиск, но они разыгрывались снова и снова. Брат Герхард молча наблюдал за ним со своего места на ступенях, ожидая, когда же он наконец сдастся.

Но он упорствовал, он вел их за собой – по берегам Срединного моря, от Понта до Геркулесовых столбов, углублялся в марево раскаленных песков, заглядывал в земли, покрытые вечным льдом, где солнце поднимается лишь единожды в год, а зима сливается в одну сплошную ночь. Он рисовал райские уголки, где среди сочной зеленой травы бьют бодрящие фонтаны, он рисовал адские реки и плюющиеся огнем горы. Когда он говорил о крайностях окружавшего их мира, голос его звучал громче, жесты становились размашистее. И все недоуменнее и растеряннее становились монахи. Каждый день после службы шестого часа они почтительно внимали его рассказам о чудесах и чудовищах и при этом почти не переговаривались, а если и говорили, то все их толкования были такими же нелепыми, как и прежде. Каждый день, когда братья отправлялись в свои блуждания по острову, Йорг замечал, что все больше их прячет от него глаза, он видел, что ухмылка, скрытая за бесстрастными чертами брата Герхарда, становится шире, и мучился сомнениями в тиши своей кельи. Ему, по меньшей мере, требовалось пробудить их любопытство. Его замысел не желал правильно воплощаться, он должен был потерпеть крах задолго до того, как нога кого-либо из монахов коснется земель за пределами Узедома. Они были слепцами – или просто не желали видеть. В таком случае они споткнутся, упадут. И он возвращался к книгам, впитывал их, вчитывался, пока пламя свечей не начинало плясать у него в глазах и буквы не окутывались туманом. Он все никак не мог найти то, что было ему так необходимо, и братья разбивались на группки, перешептывались. Он развернул их лицом к острову, и в конце концов они смирились с этим. Но то, что лежало за пределами острова, было выше их понимания.

Пришла осень, а с нею и праздник благодарения. С берез осыпались желто-красные листья, солнечный свет терял яркость – его поглощала приближающаяся зима. Дни становились короче, островитяне уже принялись чинить заборы и копать канавы, их жены занялись предзимними заготовками, а он все продолжал читать свои лекции. Пульс острова бился реже, и Йорг чувствовал, что мысли его тоже ворочаются медленно-медленно, будто готовятся – но все еще не до конца готовы – к неизбежному поражению. Выхода он не видел, но и заставить себя остановиться был не в состоянии. Он больше не мог нести свое бремя – свою братию. Он чувствовал себя опустошенным, внутренний голос в нем умолк. А потом, в день святого Бруно, когда небо и море слились в одно серое марево, уравновешивая друг друга и стирая линию горизонта, по ступеням к его келье медленно вскарабкался брат Ханс-Юрген и сообщил, что на остров прибыли двое незнакомцев – солдаты, сбежавшие с очередной войны, идущей где-то на юге.

Йорг медленно покачал головой: солдаты, дальняя война… И что с того? Но внезапно его мысли заработали быстрее, разум словно очнулся: ну конечно, да, конечно! Тысячу раз – да! Сердце его забилось, а мысли все набирали силу. Возле него, в полусвете дверного проема, в ожидании ответа терпеливо топтался монах. Эти бродяги послужат доказательством его поучений, они растолкуют братьям то, чего те не желали понимать, откроют им глаза на неведомое! Но когда приор наконец заговорил, голос его звучал ровно – он ничем не выдал своей заинтересованности:

– Касательно этих двух головорезов… Брат, я бы желал, чтобы вы разузнали о них побольше.

Ханс-Юрген кивнул в знак того, что выполнит поручение, тут же повернулся и ушел, оставив приора наедине с его занятиями.

В последующие дни – монахи это отметили – отец Йорг стал вести себя спокойнее: он шутил уже не так язвительно, и пылкая страсть, заставлявшая его выкрикивать названия дальних островов и народов, бить по стене указкой и даже вышагивать с гордым видом, изображая мантикору – существо, по их мнению, означающее безудержное обжорство, – также поутихла. И о живущих на деревьях гиперборейцах – братия решила, что гиперборейцы олицетворяют столпников, пребывающих на полпути между землею и раем, – он рассказывал в тонах ровных, будничных. А когда Йорг описывал им обитающих в пустынях за Нигрисом червей, вызывающих муки жажды или же сонливость, и монахи пришли к единодушному мнению, что змии сии есть аллегория пьянства и лени, он даже и не спорил, а только пробормотал, что, мол, у тех, кто испытал на себе их укусы, может быть несколько иное мнение. В спокойствии приора братья узрели надвигающуюся капитуляцию, признак того, что он скоро вообще покончит со своими по-учениями. Привычно стоя возле стены здания капитула, он видел, что замкнутые и суровые лица его монахов как будто смягчаются, и ему даже показалось, что в лице брата Герхарда, когда тот с обычным преувеличенным почтением приветствовал его, появился некий намек на снисходительность… Все понятно: они просто тянули время, выжидали, когда его безумие пройдет и он станет прежним. Как же они ошибались!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21