Лоуренс Норфолк.

Носорог для Папы Римского



скачать книгу бесплатно

В зимнюю стужу трудно было скоротать время – ни тебе рыбалки, ни других дел, разве только нехитрая работа по дому: что-то вырезать из дерева, сложить очаг да поесть, не досыта, с таким расчетом, чтоб до весны дотянуть. Серые облака катились через Узедом к северу, где-то там расходились, и скупое зимнее солнце тратило свое тепло без особого толку – на воду. Дождило. Подмораживало. Вдали от берега, в мутных водах, замерли косяки селедки, рыбы тупо таращили безвекие глаза, открывали и закрывали рты, поглощая то, что предлагало море. Словно армии рыцарей в сверкающих доспехах, мчались на восток лососевые стаи. А на самом острове тянулись одинаковые дни, ничем не отличаясь от ночи – разве что слабыми попытками солнца развеять мглу.

Но вот в лесу зазвучала первая капель, запели птицы, вопли крохалей и чаек разорвали скованный морозом воздух, дни начали оттаивать, подпитываясь от силы солнца, разбухали, становились длиннее. И островитянам, которые тоже просыпались, потягивались, трещали суставами и сызнова выползали наружу – жилища требовали ремонта, поля – пахоты, – казалось, что наряду с обычными побегами весна принесла им новые гибриды цветов, возникшие в результате противоестественных скрещиваний. Начало происходить нечто неслыханное и тревожное – к островитянам стали являться те, кто прежде находился в приличном и надежном отдалении. Монахи.

Вскоре у каждого из жителей острова – мужчин, женщин, детей – появилась своя история о посещениях монахов. Они могли возникнуть в любое время суток и словно бы ниоткуда, передвигались исключительно группами и, пробормотав пару фраз, отправлялись куда-нибудь дальше, к очередному неприветливому островитянину. Со странным акцентом выговаривали они высокопарные и вроде бы лишенные всякого смысла приветствия: «Как поживает твоя супруга, твоя сестра, ее подруги?», «Во здравии ли твои батюшка и матушка?», «Удачной пахоты, пахарь!». Произнося эти фразы, они как-то странно оживлялись, непонятное рвение гоняло их по всему острову, люди отрывались от трудов и застывали в недоумении. Подозрительная история, неприятная. Чего им надо, этим полоумным?

Некоторые полагали, что причиной странного наплыва монахов была церковная десятина. По праздникам островитяне несли к воротам монастыря соответствующие дары: кто – цыпленка, кто – окорок, кто – полбушеля пшеницы. Но поскольку монахи до сих пор никогда не покидали монастырских пределов – разве только для работы в своем саду да на своем поле; поскольку лето было коротким, а земля – скудной; поскольку стада не отличались тучностью, куры сидели на яйцах, а быков требовалось кормить и поскольку к тому же урожай ячменя никогда не бывал обильным, а островитяне все-таки предпочитали питаться, а не голодать, – десятина со временем все сокращалась и сокращалась. И получалось, что на этот не слишком успешный крестовый поход монахов все-таки сподобила десятина, или арендная плата, или еще какой долг, накопившийся вследствие грехов островитян. Но при этом в разглагольствованиях монахов – а от месяца к месяцу они все лучше овладевали местным наречием – отсутствовали всяческие намеки на десятину, аренду или грехи.

«Как твое семейство, Хаазе?» – вопрошали они, а то вдруг заявляли: «Борозды у тебя, Ризенкампф, извилистые, словно угри». А как им не быть извилистыми, если бык давно окривел! Некоторые из островитян пытались избежать общения – так, дотронутся до шляпы, рукой помашут, и прощай. Другие же пускались в разговоры, угощали монахов пивом, а иногда и ветчиной. К концу лета детишки наловчились швырять в монахов гнилыми грушами, матери их извинялись, а отцы машинально здоровались, привыкнув к виду бродящих по острову монахов.

Мрачное предчувствие уступило место ощущению новизны, а последнее – смешанному с недовольством признанию, но вопросы оставались. Монахи появились здесь задолго до них, остров подарен им Львом, но ведь предыдущие триста лет они не предъявляли на него никаких притязаний, правда? Почему до сих пор они сидели у себя, носа не высовывали, а сейчас вдруг принялись везде расхаживать, вести эти бессмысленные разговоры, ради чего все это? С другой стороны, а почему бы им не расхаживать да не разговаривать? Но опять же: почему, для чего, с какой целью?

Небось завидуют церкви в Вольгасте, думала Матильда Брюггеман. Или в Штеттине, та побогаче будет, думал ее супруг. Нет, все дело в десятине, волновался Ризенкампф. В арендной плате – был уверен Отт; кто-то думал о грехах, милостыне, приготовлениях ко второму пришествию, о том о сем, о пятом и десятом или обо всем сразу, но каждое утро монахи, безо всяких объяснений, выползали из своих ворот и разбредались по острову. И хотя ничто в бесконечных приветствиях и в маршрутах монахов об этом не говорило, под их капюшонами, за бледными лицами и немигающими взглядами крылось что-то незнаемое.

По весне наступила Пятидесятница. И впервые за эти несколько веков монахи пригласили островитян к себе и угостили их толстыми ломтями свинины, с которой так и капал жир, пареной брюквой и пастернаком. Приор вознес молитву, в которой благословил добросердечие жителей, и пожелал им доброго аппетита. Жители напряглись, пытаясь уловить хоть малейший намек. Но тщетно – ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть их домыслы, так и не прозвучало, и они стали казаться друг другу Фомами неверующими, не познавшими преображения Савлами и Ионами. Так что же погнало монахов из их монастыря? И что привело к ним островитян? Это было своего рода испытание, экзамен, проба, но слишком уж трудная, непонятная, и они раздумывали, прикидывали, меняли мнение, спорили, развенчивали соседские теории, воздвигая на их обломках собственные, еще менее правдоподобные. Истина пожиралась сомнениями так же, как утес обгрызался морем. Забросив сети, Плётц замирал и оглядывал берег – от Козерова до мыса Винеты. Он видел, что леса-подпорки разрушились, видел продолбленный снизу обрыв и развалины, чудом на нем удерживающиеся. Он думал о безнадежных трудах монахов, о том, как они барахтались в ледяных серых водах. Что еще могло заставить их нарушить свое уединение? Что, как не руины церкви?


По правде говоря, тогда, во тьме, он ничего сделать не мог, ему было нечем их подбодрить, а они сгрудились тесной кучкой посреди здания капитула, окутанные его собственным страхом. В ту ночь он мог только терпеть и ждать, слушая вместе с ними, как грохочет осыпающаяся черепица, как падают в море камни: в этом крушении, падении была своя последовательность. Братья в ужасе прижимались друг к другу, а отец Йорг вышагивал по ступеням, бил кулаком по стенам, топал по плитам пола и уверял их, что основа – она все равно крепкая. Послушники всхлипывали, братья бормотали молитвы, и некому было поддержать Йорга в его устремлениях.

Дневной свет. Возня с веревками. Вопль брата Герхарда, несущийся сквозь жерло нефа, пока его вытаскивают из-под утеса. Все оказалось даже страшнее, чем они предполагали: красная глина осыпается, фундамент сползает. Брат Вильгельм обнаруживается в церкви: он бродит как неприкаянный, зажигая свечи. Настоятель удаляется в свою келью. Йорг наблюдает, как братья, с серыми от шока лицами, безвольно слоняются по зданию капитула. Встряхнуть их нечем, кроме службы. Они в полной апатии, ледяное оцепенение стискивает их души, выдавливая оттуда последние капли надежды. Йорг, чувствуя, как в нем вскипает нетерпение, встает, проходит в сад и спускается к берегу. Над морем клубится утренний туман, беззвучно ударяясь об утес, который сбоку своими очертаниями теперь отдаленно напоминает молот. Глинистое основание его круто загибается внутрь – море продвинулось вперед футов на двадцать или даже больше. На воде мерно колышутся вывалившиеся подпорки – брат Герхард явно решит, что их можно выловить, начать все сначала и выстроить опору для нависающего над водой уступа. Это, конечно, невозможно, полное безумие, но брата Герхарда это не остановит, – напротив, чем безумнее идея, с тем большим рвением он станет ее воплощать в жизнь. Что ж, очень хорошо, отлично. Пусть так и будет. Братьев захватит эта идея, а значит, и настоятель должен будет ее поддержать. Солнечный свет просачивается сквозь мглистый воздух, тревожа его и словно бы створаживая. В становящемся клочковатым тумане парят безмолвные великаны – парят, окружая отца Йорга, погруженного в свои мысли.

Что это, мачта? Да. Всматриваясь в туман, он видит приближающуюся к берегу лодку. Маленькое одномачтовое суденышко пробирается между плавающими бревнами, вот оно уже забирается едва ли не под самый уступ. В лодке стоят два рыбака: рты раскрыты, на физиономиях написан жадный интерес. Усладите, усладите свои взоры, думает Йорг. Насмотритесь вволю, чтоб вам было о чем доложить своим болтливым женушкам и любопытным детишкам, передать соседям-сплетникам да друзьям-приятелям. Всем расскажите, потому что вы мне нужны. Мне понадобится каждая распоследняя душа на этом острове.

Службы теперь отправлялись в здании капитула, но на самом деле в ту первую зиму подлинное их служение происходило в море. Йорг наблюдал, как монахи выбивались из сил на ледяном ветру, сколачивая леса и подъемники, выставляя балки и скрепляя их брусьями. Соорудили небывалый плот, но из этого ничего не вышло – сваи, которые они заколачивали, так и не могли добраться до твердого основания. Келья брата Герхарда была завалена чертежами и набросками – скобы и поперечные балки, опоры и контрфорсы. Но треноги, в надежность которых он так веровал, расползлись и завалились, расчеты оказались неверными, распорки рухнули, псалмы, распеваемые поначалу с таким рвением, звучали все тише и наконец умолкли, погода становилась хуже, фантастические леса упали в воду, и вся затея начала представляться монаху-строителю лестницей, по которой чем выше взбираешься, тем она глубже врастает в землю. Ветер хлестал по лицам, руки синели от холода, а непрестанно осыпающийся уступ нависал над ними, как и прежде, и на этом уступе стояла их готовая опрокинуться церковь. Цель оставалась недостижимой. Решения не было.

Брат Герхард рисовал дни и ночи – арки, своды, башни, колонны. Чтобы придать мощь подъемникам, которые он конструировал, ему нужны были армии ангелов, сам Господь должен был удерживать канаты; он молился, он проклинал, и северная стена монастыря стала для него чертежной доской, он тыкал в нее пальцем и кричал: «Смотрите! Смотрите!» Вот оно, решение, ясное как день, вот он, готовый план! Но монахи не видели ничего, только покрытую штукатуркой стену, нечитаемый палимпсест. Он впал в ярость, стал скрести стену, пока не проступила серая каменная кладка, снова и снова указывал на сказочные арки и парящие в воздухе вертикали, гигантские своды во вздымающихся ярусах: «Без горизонталей! Без горизонталей, понятно? Горизонтали – это происки дьявола…» Но балки и брусья по-прежнему плавали в воде, и работники не видели ничего, кроме камня, серого, как само море.

Йорг наблюдал, выжидал. Наконец он собрал в здании капитула братию и послушников, добившись, чтобы привели и настоятеля из его кельи. Была весна, они дошли до последней степени истощения, на лицах у них читалось отчаяние. Брат Герхард упрямо смотрел в сторону: все его усилия пошли прахом. Никогда теперь ему не сделаться настоятелем, уж это, по крайней мере, совершенно ясно. Йорг говорил и слышал, как его слова, словно циркачи, скачут, вращаются, совершают сальто под пустынными сводами капитула, – занимательно, но бесполезно. И старики, и молодые молча выслушивали, в чем состоит их миссия. Они не понимали. Островитяне? А как островитяне могут помочь? Слова-плясуны мелькали перед ними, влекли своей пестротой. Он говорил о чем-то необычном, о первом из грядущих новых миров. Он расхаживал перед ними, уговаривал, льстил, простирал руки, указывал, обращался к каждому по отдельности и ко всем вместе. Он живописал чудовищное состояние их церкви, обрушение ее фундамента, труды братии и постигшую ее неудачу. Вокруг них, словно стены темницы, громоздились ужасные обстоятельства, но он раздвигал эти стены, он заставлял монахов взглянуть вокруг себя по-новому: разве не видят они долин и рек, пастбищ в заплатках ячменных полей, высоких заснеженных гор и многолюдных, кипучих городов? Всего этого мира, раскинувшегося за пределами их монастыря? Приор оглядывал своих слушателей, но лица их оставались закрытыми, тупыми, непонимающими.

Не поймут они и тогда, когда он отправит их наружу, за ворота, не поймут и вернувшись, когда примутся уныло делиться друг с другом историями о неприветливых островитянах, об их невнятной речи и странных обычаях. В том мире, более широком, они плавали без руля и ветрил, а собственный их мир висел на волоске. Брат Герхард яростно сопротивлялся и весь этот год провел у подножья утеса, снова и снова перестраивая свой плот. Трудился он в одиночку, но братья наблюдали за ним сверху, с обрыва, видели тщету его усилий, и для них это было последним знаком, вратами, за которыми оставалась их прежняя жизнь. Каждый день они уходили все дальше от знакомых дорог, от привычного служения, размышлений и строительства. Сколько они себя помнили, им приходилось заниматься строительством и ремонтом. И за все это время настоятель не произнес ни слова. Он сидел у себя в келье, окно которой выходило на море, и смотрел на своего старого врага, словно усталый, проигравший сражение полководец.

По возвращении Йорг расспрашивал монахов, и те рассказывали о буковых рощах и торфяниках, о прудах и озерцах, усеивающих остров, о поросших травой склонах, по которым выходишь к зарослям тростника и к обрамленным сорняками полосам липкой черной грязи. А за ними неизменно виднеется море. А островитяне? – допытывался он. Расскажите мне об островитянах. И они рассказывали об отказах и увертках, о детях, с визгом бегущих по ячменному полю, о местных жителях, скрывающихся за изгородями при их приближении. О женщинах, прячущихся под столами. Но приор требовал все новых и новых подробностей, он выталкивал братьев за ворота, и вот они начали приносить ему обрывки разговоров, отдельные фрагменты жизни островитян. Мед у Ронсдорфа лучше, чем у Ульриха Майстера. У Отто Отта физиономия лжеца, но на самом деле он человек честный. Йорг требовал еще и еще. У Стенчке все дочки удачно вышли замуж. И верховодят мужьями. Сам старик Стенчке по большей части пребывает в здравом рассудке, но когда у него случаются заскоки, то расхаживает нагишом. Вот так уже лучше, думал Йорг.

Он продолжал выпытывать и узнал, что два человека, которых он видел наутро после катастрофы, – это Эвальд Брюггеман и его работник Вильфрид Плётц – потому что лодки других рыбаков стоят в Штеттинском заливе, с противоположной стороны от Вольгаста, или, как его еще называют, Воллина. Дочка Вернера Дункеля понесла, но никто не знает от кого. То ли от Виттмана, то ли от Петера Готтфройнда, но братья, скорее, склонны думать, что от Хаазе. Когда с полдюжины монахов заявились пьяненькими – их напоил пивом Ризенкампф, – Йорг ругался и бушевал, но знал, что дело двигается. И когда вечером Пятидесятницы он, прикрыв глаза, слушал, как оживленно болтают братья, как весело отвечают им островитяне, набивая животы и хлопая друг друга по плечам, как обмениваются шутками-прибаутками монахи и миряне, то пришел к выводу, что первая часть его задачи почти решена.

Йорг встал и незаметно вышел вслед за монахами, уносившими пустые супницы. На галерее было прохладно. В почти чистом небе одно только легкое облачко мягко серебрило резкий белый свет луны. Осторожно ступая по неровным камням, приор прошел мимо дортуара к кельям. Настоятель, как всегда, сидел в полнейшем молчании и смотрел, как пляшет на волнах лунная дорожка. Йорг преклонил колена возле его кресла и минуту-другую давал тишине кельи собираться воедино. Дыхание аббата было неровным. Он мочился под себя. «Прав ли я? – прошептал Йорг. – Верите ли вы в мою правоту?» Но настоятель не произнес ни слова и не подал никакого знака. Йорг вздохнул и поднялся. Он пришел не за благословением. Интересовавший его сундук стоял у дальней стены.

Посланные настоятелем Гуго де Фоссом[25]25
  Посланные… Гуго де Фоссом… – Гуго де Фосс (1093–1164) – второй настоятель аббатства Премонтре, преемник Норберта Ксантенского.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
в год от Рождества Христова тысяча двести семьдесят третий, дабы основать монастырь на острове Узедом, мы прибыли на эти берега в день святого Мартина в том же году. Премногие тяготы ожидали нас здесь…

Казалось, торопливые письмена вросли, въелись в пергамент. Йорг, щурясь, разбирал летопись самого первого настоятеля: в ней говорилось о разрушениях, ремонте, просадках фундамента, восстановительных работах. Он перелистывал страницы, но содержание не менялось, события повторялись и повторялись, и хотя через несколько страниц летопись обрывалась прямо посреди предложения, Йорг знал, что история продолжалась: она была начертана на том же пергаменте, она в него просачивалась, проникала в этот сундук, в камни этой кельи, в монастырские стены, по-глощавшие все их усилия, как поглощает чернила пергамент, обращая все записи в едва различимые каракули, серые, как рясы монахов: да, церковь съедала историю монастыря. Но ее крах стал их спасением.

Йорг перегнулся через настоятеля, взял с его стола перо и быстро очинил. Настоятель не дотрагивался до своих письменных принадлежностей с самого дня катастрофы. Йорг размочил слюной пересохшие чернила, окунул в них перо, наладил его и стал быстро записывать: «Когда церковь рухнула, приор послал монахов Узедома знакомиться с жителями острова. Их ожидали многие непонятные…» Но тут чернила и кончились; впрочем, он и не собирался писать собственные «Gesta Monachorum Usedomi». Помыслы его простирались за пределы острова, и посягали они на нечто более возвышенное. Йорг снова открыл ларь с книгами – теми, которые лежали нетронутыми со времен самого первого настоятеля. Библиотеку, основой которой они должны были стать, так и не построили. Приор вынимал их по очереди, стирал с них плесень, осторожно укладывал на пол. Настоятель даже не шелохнулся, когда Йорг, сгибаясь под тяжестью томов, вышел прочь и захлопнул за собой дверь, – он все так же смотрел на море, где черные волны вели игру с белыми лучами лунного света, и ожидал, когда рассвет вернет морю его привычную серость.

В последующие недели братьев ожидала новая напасть: ставшие такими привычными походы по острову были почему-то урезаны по времени. А Ульрих Майстер в это время как раз докармливал своих свинок желудями, и брат Вальтер намеревался помочь ему с забоем. Брюггеман рассказал брату Флориану о том, что на дальнем конце острова растут дикие сливы, и отец Флориан собирался привить их к сливам, растущим в монастырском саду, но ходьбы на тот конец было несколько часов, а отец Йорг теперь требовал, чтобы к полудню все монахи возвращались в монастырь. Брат Гундольф пристрастился к рыбной ловле, брат Фолькер вместе со Стенчке разводил пчел. Брат Хайнц-Иоахим наносил на план острова пруды, а брат Иоахим-Хайнц – леса, но теперь со всеми этими занятиями приходилось повременить. Брат Георг тосковал по привычной утренней прогулке – вокруг торфяника, к ферме Хаазе, а братьям Вильфу, Вольфу и Вульфу недоставало их болтовни с женой Ризенкампфа, когда они собирались все вчетвером. И вообще, в результате этих скитаний-блужданий у них появились новые заботы и обязательства. Брата Берндта, например, здоровье Ризенкампфова быка беспокоило куда больше, чем рассохшиеся рамы в дортуаре. Остров и его обитатели вошли в круг их служения и трудов, и вот круг этот сузили, вынуждая монахов снова ограничивать себя заботами о церкви. Братья сами удивились собственному разочарованию и опять почувствовали обиду на приора, который укрылся за стенами своей кельи, где проводил и дни и ночи. Брату Хансу-Юргену, приносившему Йоргу еду, тот велел оставлять все под дверью. А из-под двери до самого рассвета сочился желтоватый свет сальных свечей – приор сидел там в полном одиночестве, недостижимый, загадочный, недоступный для их вопросов. Впрочем, они даже не могли сообразить, о чем его следует спрашивать.

А он читал, низко склонившись над выцветшими страницами, вдыхая запахи пыли и плесени. В колеблющемся свете свечей представали перед ним давно прошедшие времена. Он кашлял, потягивался, тер глаза, закрывал одну книгу и открывал новую. Дни стали удлиняться, и снаружи, на Узедоме, начался сбор урожая.

На материке в честь дня святого Иоанна[26]26
  …в честь дня святого Иоанна… – день святого Иоанна – день памяти святого Иоанна Крестителя, 24 июня.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
зажгли бочки со смолой, и в воздухе лениво колыхались косые столбы густого черного дыма, высоко поднимаясь над землей, прежде чем рассеяться. Островитяне взмахивали косами, женщины шли следом, подбирая колосья и увязывая их в снопы. Впереди косцов вышагивали их старые боги, дети пугались и с криками удирали в прохладные буковые рощи. Они собирали ягоды, обдирали с дубов кору – с ее помощью дубили кожи. Ронсдорф выбирал из сотов мед, а Хаазе добывал смолу из фруктовых деревьев. Подошел срок дочке Дункеля – она разрешилась девочкой, и раскаленный летний воздух огласили младенческие вопли.

А Йорг все это время продолжал щуриться, чихать от пыли и – читать, читать. Он обливался потом, порой письмена начинали плыть у него перед глазами, и тогда он отрывался от книги и устремлялся взором куда-то в дальнюю даль – за остров, за материк, к самому краю земли. Он озабоченно хмурился, нервничал. Дни его были наполнены жарой и необъятными пространствами, а по ночам он грезил о диковинных животных. В день святого Ламберта[27]27
  …день святого Ламберта… – день памяти святого Ламберта (633/638-698/697), епископа Маастрихта, 17 сентября.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
он призвал к себе брата Герберта и приказал ему оштукатурить стену здания капитула, а в день святого Секвана[28]28
  …день святого Секвана… – день памяти бургундского святого Секвана, 19 сентября.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
– побелить ее. Он думал о дельфинах, которые живут в водах Эвксинского понта[29]29
  …в водах Эвксинского понта… – Понт Эвксинский (букв. «Гостеприимное море») – древнегреческое название Черного моря.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
, – особых дельфинах, спины которых утыканы шипами, а прыгают они так высоко, что способны перепрыгивать даже через корабельные мачты; о гигантских морских черепахах; о слонах, что бредут по африканским просторам, ведомые звездами; об индийских ослах с одним рогом во лбу. Об их упрямстве и злобе. Он пытался представить себе, как они могут выглядеть, но понимал, что все эти мысленные картинки – ничто, обман. А братья, подстрекаемые Герхардом, исходили нетерпением. Они не понимали – да и как им было понять? Рано еще, всему свое время, думал он, слушая, как клепсидра моря отсчитывает часы и вымывает глину из-под останков церкви. Секунда – и утес еще немного осел, день – и прилив неторопливо отгрыз еще кусок.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21