Лоуренс Норфолк.

Носорог для Папы Римского



скачать книгу бесплатно

– Заткнись, Бернардо, – вот что сказал он ему сейчас.

Повезло – значит повезло. Не такое уж чудесное спасение – Бернардо не знает страха, и лисьи капканы ему нипочем, однако следует помнить, что если дело труба, то на Бернардо можно положиться. Дело не в способе спасения – все было просто, бочку и ее содержимое взяли да и перенесли на берег. Дело в самом Бернардо, в том, чем его наделила природа. Сам он едва мог сдвинуть с места это их изобретение, даже пустое и даже на берегу. А вот Бернардо – двухметрового роста и здоровенный, как дуб, – запросто воздел бочонок над головой, это ж надо – с ним самим и с водой внутри дотопал до берега, да еще и с лисьим капканом на лапе! Умом, конечно, не блещет, зато силища какая!

Голодные и продрогшие, в мокрых одежках, они лежали возле костра, пытаясь заснуть. Сон не шел, но они молчали и упрямо вертелись с боку на бок. Завтра они вставят стекло обратно и поэкспериментируют с камнем-балластом. Работать будут изо всех сил, с небывалым рвением, чтобы должным образом подготовить себя и возродить боевой дух, а он должен будет еще и обуздать порожденный неудачей страх. А пруд – это вам не море, плещущееся в узком заливе, море, которое и манит, и отталкивает. На послезавтра Эвальд пообещал дать им свою лодку. Он снова повернулся на сырой земле, попробовал улечься поудобнее, Бернардо сделал то же самое. В конце концов Бернардо встал – коли не спится, нечего и притворяться. Было ясно, что за этим последует.

– Расскажи-ка еще раз, – взмолился Бернардо. – Расскажи о городе.

Да, они тренировались в Эвальдовом пруду, и все пошло не так, как надо, там было глубоко, темно, как ночью, и он чуть не утонул… Он глубоко вздохнул и уставился на пламя костра. Город… Они уже близко и не должны утратить веру. Послезавтра бочка вместе с ним опустится в глубину, к Винете, и уж тогда, если что, вытащить его оттуда, спасти неповоротливое судно не сможет никто. Вот оно стоит, прислоненное к стене, алчное чудище с разверстой пастью, так и готовое его проглотить. На земляном полу лежит стекло. Дубовые поленья потрескивают в костре, к балкам, под которыми вялится Эвальдова селедка, поднимается густой белый дым. Все выглядит и пахнет как раньше. Сальвестро вспо-мнил мать, вспомнил, как ее нож вспарывал белые рыбьи брюха, и оттуда, словно пригоршни червей, выплескивались внутренности.

– Ну? – Бернардо терял терпение.

Он вздохнул.

– Был когда-то город, – начал он, – и для людей, живших в нем, был он величайшим городом на свете. И была война, что длилась сотню лет, и был шторм, что длился одну ночь…

– Подожди! – прервал его Бернардо. – Ты пропускаешь. Каким был город?

– Сколько раз я рассказывал тебе эту историю, а, Бернардо? Если ты так хорошо знаешь ее, почему сам не рассказываешь?

– Просто рассказывай как положено. Не перескакивай. Что там насчет его жителей?

– Они были водяным народом, – ответил Сальвестро. – Люди, которые тогда в нем жили, были рыбаками, лодочниками, пиратами, а дома` их стояли на болотах.

В устьях рек они ставили большие города, самые большие были обнесены бревенчатыми стенами с четырьмя воротами. Один только невольничий рынок занимал не меньше акра, и туда съезжались торговцы – с севера, от ледяных утесов, они приплывали на кораблях, а с засушливых долин юга и с плодородных равнин востока прибывали верхом или даже пешком. Город стал самым богатым на свете…

Ну вот, он вошел в наезженную колею, и рассказ потек сам собою.

– Люди украшали свои храмы серебром, и на каждой из мощенных камнем улиц, в каждом доме столы прогибались под тяжестью яств. Купцы со всех портовых городов менялись там товарами, и со временем само название города стало означать изобилие. Звали город Винетой, и царили в нем мир и благоденствие.

– Вот так-то лучше, – одобрительно проворчал Бернардо. – Это мое самое любимое место, где про еду да про храмы с серебром.

– Да, – кивнул Сальвестро.

Он помнил, как много лет назад сам вот так же сидел у очага, подавшись вперед и напряженно вслушиваясь в слова матери, а она рассказывала о городе, в котором жили их предки, и о его богатствах. В струйках дыма вставали перед его мысленным взором чудесные картины, расцвечивали убогие стены хижины, служившей им жилищем. Так и Бернардо ловил каждое его слово.

– А потом пришли чужеземцы, – сказал он.

– Генрих Лев, – добавил Бернардо, – и его воины.

– Нет, Бернардо, ты забегаешь вперед, Генрих Лев[2]2
  Генрих Лев (1129–1195) – герцог Саксонский и Баварский из династии Вельфов, прославившийся многочисленными и успешными военными походами. В ходе своих кампаний стал владельцем огромной территории (от Альп до побережья Северного и Балтийского морей и от Вестфалии до Померании), но в результате конфликта с Фридрихом Барбароссой (1122–1190), императором Священной Римской империи, в 1180 г. лишился почти всех своих земель.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
был позже. Либо слушай, либо сам рассказывай. Сначала были…

Он помедлил, забыв, рассказывала про них мать или нет, и наконец уверенно произнес:

– Колонисты! Они назвали здешние земли Новой Колонией. Поначалу их было не так уж много. Они построили церкви и осушили болота, – он снова поймал нить повествования, – рубили лес и косили траву для своих коров. Их становилось все больше и больше, и они ненавидели тех, кто жил здесь до них. Они проклинали их храмы и их бога Святовита[3]3
  …их бога Святовита… – Святовит – бог войны, победы и плодородия, верховное божество в языческом пантеоне некоторых западнославянских народов.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
, пока Святовит не наслал на них ответное проклятие. И тогда началась война.

– Война длиной в сотню лет, – вставил Бернардо.

– Да, – подтвердил Сальвестро, – в сотню лет, с тысячей сражений, и закончилась она здесь, на острове, когда Генрих Лев дошел до Винеты.

Порою мать делала в этом месте паузу, а порою без остановки шла дальше.

– Они стали лагерем на материке – возле того места, где мы с тобой, Бернардо, переправлялись.

Бернардо энергично закивал – ему не терпелось услышать продолжение, но сам он не очень-то охотно переходил к этой части истории: уж очень она была странной, ни на что не похожей.

– Они видели, как поднимается в небо дым из очагов Винеты. Было холодно, и пролив покрылся льдом. Они могли перейти его в ту же ночь, но остановились – не знаю почему. Они разбили на материке лагерь, и ночью случилась буря.

Он думал о женщинах, детях, священниках, солдатах разбитой армии: все они укрывались за стенами города среди драгоценных каменьев и серебра, сундуков с сокровищами, принесенными в жертву богам, которые не смогли их спасти.

– И случилась буря, – повторил он.

– Буря длиной в одну ночь, – с готовностью подсказал Бернардо.

Сальвестро собрался с мыслями:

– Она пришла с севера, ужасная буря, такой они еще никогда не видели. Волны пробились сквозь льды, корабли летали по воздуху, лед раскололся на громадные глыбы… Это был самый ужасный шторм изо всех, когда-либо пережитых людьми, так что Генрих и все его войско ничего не могли поделать, только молиться…

– И Господь внял их молитвам, – снова перебил его Бернардо.

Сальвестро взглянул на него:

– Да, Бернардо, внял. Шторм прекратился так же внезапно, как начался. Уже на рассвете небо расчистилось. Они перебрались через ледяные торосы и вступили на остров. Винета стояла на косе, уходившей глубоко в море. Они вскарабкались на возвышенность, от которой начиналась коса…

– И что они увидели?! – воскликнул Бернардо.

Сальвестро разглядывал великана, примостившегося с другой стороны костра. Тот дрожал от нетерпения, возбужденно сжимая кулаки, хотя прекрасно знал ответ – не хуже самого Сальвестро.

– Ничего. Винета исчезла. На ее месте теперь была вода. Шторм оторвал ее от тверди и бросил на дно моря.

На этом месте мать обычно умолкала. И он вместе с завоевателями замирал на вершине холма, вместе с ними вглядываясь в воду и испытывая то же недоумение. Он снова посмотрел на Бернардо – тот раскачивался, сидя на корточках.

– И Винета все еще там, – тихо проговорил он, – со всеми своими храмами и сокровищами…

И со всем своим народом, обычно добавляла мать. Нашим народом. В тихую погоду, говорила мать, сквозь толщу воды можно увидеть, как проходят они по своим водяным улицам. И Святовит тоже там, с ними. Хоть и не сумел он их спасти, покинуть их он тоже не мог… Мысли Сальвестро блуждали.

– Ну а что же там за развалины? – снова вмешался Бернардо, и на этот раз Сальвестро был ему благодарен: великан отвлек его от раздумий. Ему не хотелось думать про Святовита. И не хотелось думать про мать.

– Развалины?

– Ну на том обрыве, с которого они смотрели на воду. Там же развалины!

Поначалу он не понял, о чем говорит Бернардо. Накануне они стояли на берегу, и Сальвестро указал на то место, где берег приподнимался и немного выдавался в море – там был обрыв, крутой, словно мечом обрубленный. «Там, – произнес он тогда и указал на воду под обрывом. – Винета лежит вон там». Бернардо посмотрел в ту сторону, кивнул, а затем снова уставился на холм.

Наконец Сальвестро понял, о чем идет речь.

– Это не развалины, – пояснил он. – Это церковь. Они построили ее уже после того, как утонула Винета. Чтобы она стояла на страже, говорят островитяне. А сейчас там живут монахи.

На лице Бернардо появилось подозрительное выражение, слишком хорошо знакомое Сальвестро.

– Но если это церковь, как же половина ее ушла под воду?

Церковь действительно выглядела как-то по-другому. С тех пор как он в последний раз видел ее, прошло много лет, и еще больше – с тех пор, как он впервые обратил на нее внимание. Возле нее построили монастырь, но туда никто и никогда не ходил. И никто, насколько он помнил, никогда не видел монахов вблизи – где-то там, вдали, маячили облаченные в серое фигуры, дозором обходившие свои владения.

– Ну, может, она разрушилась, – пожал он плечами. – Да это и не важно. Монахи нам не помешают. Давай спать. Завтра надо починить бочку и снова спуститься в пруд, а потом я поговорю с Эвальдом насчет лодки.

Воцарилось молчание, лишь потрескивали поленья в костре.

– И насчет постелей, – сказал Бернардо.

– Что?

– Потолкуй с Эвальдом насчет постелей.

– Бернардо, я не…

– Ты же обещал кровати, говорил: «Бернардо, у нас будет и еды вдоволь, и крыша над головой, и хорошие постели». По-стели! Твой старый друг Эвальд должен был дать нам и постели, и крышу – вот она, крыша, вся протекает, а что до еды – так одна только рыба, рыба и рыба! Сальвестро, осточертела мне эта рыба, и спать на земле надоело, и эта вонючая конура надоела! Да здесь и пес не стал бы жить!

– Это не конура, это сарай, и вовсе не такой уж плохой…

– Не такой уж плохой! – взорвался Бернардо. – Да лучше б я остался в Прато, в болоте увяз. Или застрял бы в снегу на вершине горы. Ты обещал постели, а что мы имеем? В канаве и то лучше, чем здесь. И ты говоришь, все не так уж плохо?!

– Да заткнись ты, Бернардо.

Он устал и уже не мог выносить эти вопли.

– Нет, правда, я хочу знать. – Теперь Бернардо сидел, вытянув перед собой ноги, и сердито размахивал руками. – Как ты можешь думать, что все это «не так уж плохо»? А, Сальвестро?

И великан для убедительности стукнул кулаком по земле и сплюнул в костер.

Сальвестро немного помолчал, потом ответил:

– Наверное, я думаю, что этот сарай не так уж и плох, потому что я к нему привык. Я здесь родился.

На этот раз пауза была куда длиннее.

– Здесь? – переспросил Бернардо.

Он явно старался скрыть удивление, но у него это плохо получалось. Вся его ярость куда-то испарилась: Сальвестро уже знал, что такие приступы у него быстро проходят.

– Когда-то мы жили здесь. Моя мать потрошила рыбу для отца Эвальда.

Бернардо что-то промычал, переваривая новые сведения.

– Так вот почему вы с Эвальдом друзья…

– Да, – просто ответил Сальвестро.

Он взглянул наверх, на вялившуюся под крышей рыбу – ряд за рядом, ряд за рядом. А сам он – сколько низок этой самой рыбы подвесил здесь? Сотни? Тысячи? Целые косяки…

– Но раз вы такие друзья, почему же он не обрадовался, когда тебя увидел? – отважился спросить Бернардо. – По мне, так он вовсе был не рад. Скорее, ошарашен.

Сальвестро пожал плечами, вспоминая, как две недели назад постучался в дверь Эвальдова жилища. Чего он ожидал? Эвальд возник на пороге и сначала его не признал; потом лицо у него вытянулось, а челюсть отвисла. Наверное, Сальвестро все-таки ожидал увидеть на его лице радость, но Эвальд лишь молча смотрел на него да на великана, переминавшегося с ноги на ногу у него за спиной. И выглядел Эвальд даже не ошарашенным. Испуганным – пожалуй, так.

Придя в себя, Эвальд все же оказал им гостеприимство – несколько запоздалое и довольно сдержанное. Они с Бернардо, сказал он, могут ночевать в рыбном сарае, когда-то служившем Сальвестро домом. Эвальд снабдил их одеялами, одолжил бочку, разрешил воспользоваться своей лодкой – после того, как сезон ловли окончится. То есть послезавтра… Об этом Сальвестро тоже не желал думать.

– Он полагал, что меня уже нет в живых, – сказал Сальвестро. – Но когда-то мы с ним дружили. Очень давно.

Это было больше чем дружба – Эвальд был единственным его другом на этом острове. А остров был для него целым миром. Сальвестро взглянул поверх костра на Бернардо – тот широко зевнул. Великан явно терял интерес к рассказу, и то, что вызвало у него приступ ярости, рассеялось, исчезло. Да, в сарае действительно было и холодно, и сыро. И все здесь провоняло рыбой. Он вспо-мнил, как на том самом месте, где он сейчас сидит, сидела мать, держа в одной руке серебристую рыбину, а в другой – нож.

Она потрошила рыбу для отца Эвальда и еще для одного рыбака. Когда те возвращались с уловом, им с Эвальдом полагалось пережидать снаружи, и тогда они играли в лесу, иногда дрались, и Эвальд никогда не ходил в победителях. Он показал приятелю три тропинки через торфяное болото, а еще – как пробираться на сеновал к Хаасам: там они воровали капусту. Пытался научить его плавать. И они делились всеми своими тайнами.

Когда отец Эвальда и другой рыбак возвращались на берег, он тоже бежал к лодке, но Эвальд тогда с ним не разговаривал, а другой рыбак обыкновенно крестился и вообще смотрел в сторону. В другие дни он обследовал остров, искал всякие занятные вещи, чтобы потом рассказать о них другу. На восточной стороне, в саду, заполоненном крапивой, росли дикие сливы, стояли высокие ясени. В торфяном болоте плавала колюшка, по ночам на берег возле Козерова[4]4
  …возле Козерова… – Козеров – старинное поселение на острове Узедом, известное по письменным источникам с 1347 г. В настоящее время – коммуна в Восточной Передней Померании (Германии) с населением менее 2000 человек. Любопытно, что первое письменное упоминание о Козерове связано с легендой о тайнике с сокровищами, который якобы обнаружил в пещерах близ этого рыбацкого поселка легендарный пират Клаус Штёртебекер.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
выбрасывались угри – они ползли через узкую полоску земли, поросшую тонкой травой. Он умел плавать под водой с открытыми глазами и задерживать дыхание едва ли не до потери сознания. Обо всем этом он рассказывал Эвальду, но главные его тайны принадлежали не ему – о них он слышал от матери.

Мать рассказывала о волках, что живут стаями. У них желтые глаза, и они видят в темноте. Волки похожи на собак, только они больше и ноги у них длиннее. А еще они боятся огня. А медведи ничего не боятся. Встав на задние лапы, они становятся в два раза выше человека, бегают, как ветер, взбираются на деревья и любят лакомиться детьми. Но они не умеют плавать, поэтому на острове нет ни медведей, ни волков. Мать говорила, что, если нападет медведь, надо бежать к морю. Но все эти животные водятся на материке, там, где он никогда не бывал. Порою на южной стороне он видел всадников, скачущих по прибрежной дороге, наблюдал за рыбацкими лодками, которые утром плыли на восток, а вечером – на запад. Там они становились на якорь, объясняла мать, в большом порту, расположенном дальше по берегу.

Все это она рассказывала ему, пока разделывала рыбу. Работала она при свете костра, почти на ощупь. Он смотрел, как скользит по рыбьему брюху нож, находит анальное отверстие, раз-два, нож резко поворачивается, и вот уже из рыбы выпростаны кишки. Потом он продевал сквозь жабры выпотрошенной рыбы шнур и подвешивал длинные низки под самой крышей. Он сидел перед матерью, глядя, как она работает, и, если он слишком много болтал, мать делала быстрый взмах рукой, и тогда рыбьи кишки летели ему прямо в физиономию. Мать никогда не промахивалась, а однажды кишки угодили ему прямо в рот. Он видел, как двигаются в полумраке ее руки, мелькают белые рыбьи брюха, сверкает нож, поблескивает серебряный браслет у нее на руке. Как-то раз он спросил, почему она не снимает браслет, а она ответила: мол, кое-кто уже снял браслет – и расстался с ним навеки. Мать нашла тот на берегу, после шторма. Он не помнил, сколько ему тогда было лет. А хочет он знать, откуда браслет взялся?

Он кивнул.

Вот так это все и началось, думал он сейчас. Вот почему он сюда вернулся – или, скорее, вот почему в свое время отсюда убрался. Он снова обвел глазами сарай, в котором мать когда-то рассказывала ему все эти истории. Большинство островитян держались от нее подальше. Они были другими, она и ее сын. Из-за Винеты. Из-за Винеты и ее богов.

Она рассказывала ему о стоглазом Святовите, который жил на небе и почивал на облаке, сотканном из дыма очагов, а когда очаги погасли, упал в море и утонул. И теперь видны только его когти. Здешние думают, что это острова, а это вовсе не острова, а его когти. Святовит пытался вылезти из моря, но вода давила, не отпускала, пока он не утонул, но есть еще места на острове, где чувствуется его сила. Мальчик мотал головой, делал вид, что не понимает, но прекрасно знал, что мать говорит о роще каменных дубов. Однажды вечером он за ней проследил: прокрался через подлесок, залег под кустом ежевики и смотрел, как она собирает на прогалине хворост. В центре рос огромный дуб, высокий-высокий, выше окружавших его буков, и его толстые тяжелые ветви свисали почти до земли. Он видел, как мать, наклоняясь и выпрямляясь, приближалась к дубу. Волосы у нее были темные, темней, чем у всех, кто жил на острове. Она выкрикивала какие-то непонятные слова. Он пополз назад, не спуская с нее глаз, а потом уже видел только темную крону дуба да что-то светлое, обвившееся вокруг его ствола. Тогда он повернулся и убежал.

Как-то раз мать сказала, что раньше Святовит правил всем островом, да и материком тоже. Люди, ему поклонявшиеся, построили здесь огромный город, но была сначала война, а потом та самая буря. Город звался Винетой.

После этого она рассказала обо всем, и он много раз просил ее рассказывать снова. Мать никогда не отказывалась, так что он выучил эту историю наизусть. Он принялся прочесывать северную оконечность острова, рыскать по песчаному пляжу под недремлющим оком монастыря, воздвигнутого на высоком берегу, – тот мрачно взирал на морские дали. Рыбаки редко забрасывали сети в тамошних водах. Когда отец Эвальда сказал, что они возвращаются оттуда без улова, а часто и с порванными снастями, он подумал, что это Святовит разрывает сети и пожирает улов. На берегу он находил один только выброшенный прибоем лес да крабов. Он пытался представить себе, на что похож Святовит, ведь если один коготь бога размером с весь остров, тогда Святовит больше всего на свете – кроме неба и моря! Он бросал камнями в коз, пока пастух не прогонял его прочь, глядел, как идут по Ахтервассеру гребные лодки[5]5
  …как идут по Ахтервассеру гребные лодки… – Ахтервассер – бухта в устье Пенештрома, пролива, отделяющего остров Узедом от материка.(Прим. Анны Блейз)


[Закрыть]
, мочился в прудик за домом пастора Ризенкампфа, и в конце концов пруд завонял. Святовит и Винета – это были его главные тайны.


Как обычно, он ждал под буками. Несколько человек закатывали в сарай бочки с рыбой, Эвальд тоже там слонялся. Когда мужчины скрылись в сарае, он помахал Эвальду, и тот помчался к нему. Эвальд запыхался, однако даже не остановился перевести дух, а молча схватил его за руку и потащил в лес. У Эвальда имелась тайна куда занятнее, чем угри да колюшка.

Они бежали и бежали, мимо сельдяного навеса, мимо Ронсдорфовой пасеки, потом Эвальд остановился и сказал, что сейчас покажет лучшую свою тайну, но только чтоб никому больше – пусть он поклянется. Он энергично закивал: конечно никому, – да и рассказывать-то было некому.

Они снова помчались – мимо монастыря, потом по тропинке, огибавшей странный курган возле Крумминера. Дальше была ферма Стенчке; они прокрались вдоль курятника и рванули через двор. Стенчков пес знал Эвальда, потому и не поднял лая, но все равно было боязно. Однажды Стенчке спустил на него своего пса – он тогда шел по краю поля, и Стенчковы дочки его увидели и заорали, что вот, мол, Дикарь идет, сейчас заберет. Все дети звали его Дикарем. Кроме Эвальда. Пес бросился за ним, но ему удалось убежать через торфяное болото. Эвальд присел на корточки и прильнул к стене. Из-за стены доносилось невнятное бульканье голосов. Эвальд встал и уступил ему свое место. В стене была щель. Он нагнулся и заглянул. Там были дочки Стенчке, которые среди облаков пара лили друг на друга воду, скребли, ополаскивали и развертывали белые простыни, – совсем голые. Он смотрел на них и чувствовал, что Эвальд за ним наблюдает. Он думал о своих сокровищах – сливах, торфянике, угрях, о том, как здорово умеет он плавать. Но у Эвальда была совсем другая тайна.

Обратно они шли через лес. Ветки ясеней больно хлестали по плечам, Эвальд хотел было обойти это место, сделав крюк, но он упрямо продолжал шагать по тропинке. Эвальд сказал, что точно женится на Еве, его отец хорошо знает Стенчке и иногда одалживает ему свою лодку. Эрика тоже ничего. А почему он молчит?

Он думал о трех девочках, льющих друг на друга воду из кувшина, об их пухлых ручках, раскрасневшихся от пара, о собаке, которая загнала его в болота. Эвальд шел рядом и болтал без умолку, но он не слушал. Темнело, черные верхушки деревьев мели небо. Они уже почти дошли до прогалины. Он остановился, и Эвальд остановился. У него тоже была своя важная тайна. Он взял с Эвальда ту же клятву, что перед тем взял с него Эвальд, и дальше они шли в молчании, пока не остановились у большого дуба. Там он разделся, сказал своему товарищу тоже снять одежду, они взялись за руки и обхватили дуб, и он стал рассказывать Эвальду про Святовита. После истории про острова и Святовитовы когти Эвальд разревелся и попытался вырваться. Ствол остывал. Стало совсем темно, луна скрылась за облаками. Эвальд все вырывался, а он изо всех сил удерживал его руки и чувствовал, как грубая кора царапает ему кожу. Он принялся произносить слова, которые шли из самых глубин, отрывистые и хриплые, одни и те же, одни и те же, как заклинание. Он слушал, как слова улетают, как их место занимают приглушенные лесные звуки, скрип ветвей, тайное шуршание корней. Он отпустил своего пленника, и Эвальд, скуля, удрал в лес. Он медленно оделся и побрел к своему жилищу, размышляя о том, что наделал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21