Лимен

Лимен

Limen

Дом Тормов так давно не знал запаха цветов, что, казалось, успел забыть его. Пряно-медовый аромат ночной фиалки нарушил неподвижный холод, пропитавший особняк, и на одно короткое мгновение показалось, будто в его стенах ещё теплится жизнь. Следом на пороге появился человек, чьё лицо скрывали пурпурные бутоны. Незнакомец перехватил букет в другую руку, неловко поправил широкополую шляпу и поднял взгляд – удивление в нём почти мгновенно сменилось неловкой виной.

Перед ним возвышалась пара изящно одетых молодых людей. Внизу, у первой ступеньки длинной широкой лестницы с фигурами взлетающих птиц на перилах, стоял молодой человек с живыми ярко-голубыми, почти светящимися в тени просторной залы, глазами. Улыбка, кажущаяся воплощением гостеприимства, озарила его лицо. Казалось его ничуть не побеспокоил неожиданный ночной визит. Серебро полумесяца осело в его собранных на затылке волосах, непослушные пряди волнами спадали на вытянутое андрогинное лицо. Эта бледная скульптура греческого бога была облачена в изрядно потрепанный, трижды, а то и больше, перештопанный, но все же галантный и модный костюм, каких сейчас уже не шьют. Длинные руки с изящными пальцами, украшенными драгоценными камнями размером с перепелиные яйца, были сложены вместе. Он раскрыл их, будто бы желая принять гостя в свои объятия.

Позади, на ступеньках, застыла фигура – полная противоположность хозяину. Длинные волосы цвета ночного неба плавно переходили в чёрное бархатное платье с длинным воротником. Её внимательные глаза, точь-в-точь два торфяных болота, затягивали в тёмную бурлящую пучину. Она сложила руки за спиной, с обезоруживающим высокомерием оглядывая промокшего до нитки гостя.

Призрак былого богатства всё ещё жил в стенах особняка. Убранство соответствовало моде прошлого десятилетия, кое-где виднелись подтеки на стенах. Всё вокруг было слишком дорогим чтобы выбросить, и слишком старым, чтобы продолжать этим гордиться.

Мужчина огладил усы и заговорил.

– Доброго вечера, хозяева, – он наметил поклон. – Моё имя Говард Далтон. Не желал беспокоить ваше умиротворенное уединение, но, признаться, меня привело сюда моё изрядное любопытство. Видите ли, я увидел дорожку из этих замечательных цветов, и, собирая их, сам не заметил, как заплутал в тумане. Пошел дождь, а я остался один, посреди мрачного леса. Увидев ваш особняк, я решил попытать удачу.

Говард внимательно оглядел залу, подмечая картины в золотых рамах, высокие вазы из хрусталя и фарфора. На них были изображены цветущие сады, прекрасные, плещущие своей яркостью, тропические цветы, дикие животные с инкрустированными драгоценными камнями вместо горящих глаз.

– Это поразительно! – всплеснув руками, заметил молодой хозяин. – Вы поразительны, мистер Далтон!

Он сделал резвые шаги в сторону гостя, протягивая тому руку. Рукопожатие вышло некрепким, но довольно теплым и, даже сказать, нежным. Рука молодого человека была удивительно мягка. Видно, что он не испытывал на себе последствий тяжкого труда.

– Вы попали в особняк Тормов. Моё имя Лоуренс Торм, а эта прекрасная госпожа – Ленор Торм.

Говард задержал взор на отстраненной и весьма раздраженной девушке с темными глазами. Заметив его заинтересованность, она дернула плечом, отворачивая прелестную голову. Ещё какое-то время Говард наблюдал за тем, с каким холодом она разглядывает проливной дождь за окном, а затем Лоуренс, перехватив из рук букет, предложил раздеться и присоединиться к ужину. Торопливо сняв мокрое пальто, Говард ещё раз поблагодарил хозяев.

– Ленор, дорогая, примешь одежду гостя?

– Ну что вы, – мягко сказал мистер Далтон. – Я не позволю вам запачкать ваши прелестные руки, госпожа. Лучше покажите мне, где я могу оставить его.

Выражение её лица смягчилось. Губы дрогнули в полуулыбке, или же Говарду лишь показалось, и всё же, она будто стала говорить с ним мягче, чем ей бы того хотелось. Голос её был тихим, но тёплым, как согревающий костёр посреди заледеневшего леса. Он с усмешкой отметил про себя, сколь просто завоевать доверие женщины. Иной раз дочь его, прекрасная особа девяти лет – ох уж этот возраст! – капризничает и вредничает, но стоит отцу лишь упомянуть о том, сколь хорошо ей лазурное платье или как чудесны в её огненных волосах смотрятся розовые ленты, так пыл девочки убавляется, голосок успокаивается, а улыбка проступает на пухлых щечках, радуя глаз родителя.

– Далеко вы зашли от дороги, – отметила госпожа. – Но стоило вам пройти чуть дальше на восток, то вышли бы недалеко от железной дороги. А оттуда прямой поезд до города.

– Я хотел бы ещё раз извиниться перед вами за столь поздний визит, – произнес Говард, бросив взгляд на массивные часы с обильной резьбой на деревянном футляре и с небольшой дверкой для птички. Стрелки заползли за полночь, указывая на час и тринадцать минут.

– Мы с мужем ещё бодрствуем в такое время, – ответила девушка, отодвигая плотную тёмную штору.

Она вела его по длинному коридору, увешанному десятками картин разных размеров. Света в этой части дома, как и в основной зале, почти не было. То ли хозяева успели потушить все свечи до его визита, то ли в этом проходе они никогда и не зажигались. Говард замечал, что тут и там пол был грязным, богатые рамы на зеркалах и картинах были укрыты пушистыми одеялами пыли, да и в целом особняк звучал как однажды обожаемое, а теперь заброшенное своим хозяином расстроенное пианино.

Но вдруг его пригвоздил к месту портрет с изображённой на нём женщиной в длинной шубе и колье на пышной груди. Взор её черных очей был хищен и опасен, она спрашивала его: «А ты что делаешь в моём доме, маленький потерянный мальчишка?». Мужчина замер, разглядывая её, пытаясь ответить на вопрос, но слова застряли в горле. Госпожа остановилась, обернулась через плечо и мрачно посмотрела на портрет.

– Моя мать, – пояснила она.

– Да, – кивнул Говард. – Ваши глаза… Они похожи.

– Именно с таким взглядом она шлепала меня по рукам нагайкой, пока кровь не выступала на коже, после чего она заставляла меня опускать руки в соляной раствор.

Говард замер. Против воли, он опустил взор на женские руки, сжимающие пальто. Но тут же испуганно посмотрел на хозяйку поместья, словно извиняясь за свои действия. Ленор молча кивнула, принимая их.

– Господь милостивый, – прошептал мистер Далтон. – Эта жестокость… Она была оправдана?

Ленор повела головой в сторону, будто бы ворот платья стал душить её тонкую бледную шею. На губах выступила нервная улыбка, впрочем, она тут же сошла с лица. Она холодно взглянула на растерянного гостя.

– Разве можно оправдать жестокость по отношению к детям? Впрочем, я прошу вас простить мою несдержанность, – она ловко приняла из его рук тяжёлое пальто. – Полагаю, стол уже накрыт. Мы задержались.

Говард несмело кивнул головой. Следуя за хозяйкой, он всё ещё ощущал глаза женщины с картины на себе.

Они вышли обратно в зал, откуда прошли в большую столовую. Длинный стол был рассчитан как малость на двадцать, а то и тридцать гостей, но засервирован лишь на троих.

Лоуренс отодвинул стул во главе, ухаживая за гостем, а Ленор тем временем раскладывала в фарфоровую посуду овощи, сладкий картофель и скупые кусочки мяса, которые тем не менее довольно приятно пахли. У Говарда разыгрался аппетит. Он поблагодарил хозяев и склонил голову в молитве. Ленор неуверенно посмотрела на Лоуренса, а затем повторила движение, хотя гость заметил, как сосредоточенно она оглядывает комнату, не отнимая головы от сложенных в молитве рук. Сереброволосый же прикрыл глаза и с блаженной улыбкой шептал слова благодарности Господу.