Хозяйка Лунной улицы

Любовь Вересова

Хозяйка Лунной улицы

Глава 1

Таз я нашла под кроватью.

До этого пришлось пожертвовать чашкой, сложенным одеялом и остатками терпения.

Чашка наполнилась слишком быстро. Одеяло промокло насквозь. А таз, когда я вытащила его за погнутый край, оказался с трещиной.

Я сидела на холодном полу, держала его на коленях и смотрела, как с потолка капает на постель.

Кап.

Кап.

Отставив чашку, я подвинула таз к кровати и сунула под него одеяло. Пусть хотя бы пол не зальёт.

Только после этого позволила себе оглядеться.

Комната была незнакомая.

Я поняла это ещё когда проснулась, но тогда вода попала мне в глаз, а следом — за шиворот. Я вскочила, запуталась в длинной рубашке и больно ударилась коленом о кровать. Дальше всё происходило само собой: найти, подставить, отодвинуть мокрое.

Теперь срочное кончилось.

Остальное никуда не делось.

У стены стоял тёмный шкаф. Одной дверце недоставало ручки; вместо неё в отверстие продели шнурок. На стуле лежало серое платье, аккуратно сложенное вдоль. Под окном — стол с чернильницей, стопкой бумаг и огарком свечи.

Я посмотрела на свечу. Потом поискала глазами розетку, сумку.

Ни сумки, ни телефона, ни моей одежды.

Я обхватила себя руками. Рубашка холодила спину.

Надо было позвать кого-нибудь.

Я даже набрала воздуха, но не смогла решить, кого именно звать. И что говорить, когда придут.

Вместо этого поднялась с пола.

Голова закружилась. Пришлось ухватиться за кроватный столбик и постоять, пережидая слабость.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Сначала одеться.

Собственный голос звучал странно. Наверное, я простыла.

Это объяснение меня устроило ровно настолько, чтобы добраться до стула.

Платье оказалось тяжёлым, шерстяным. Я встряхнула его, и из складок пахнуло давно не проветриваемым шкафом. Спереди тянулся ряд маленьких пуговиц.

Ни молнии. Ни ярлычка у ворота.

Самодельное?

Я вывернула боковой шов.

Платье уже ушивали. Кто-то прихватил ткань крупными стежками, затянул нитку, и теперь от талии к бедру шла косая складка. Я провела по ней пальцем, невольно прикидывая, сколько придётся распороть.

Минут двадцать работы. Если есть нормальная иголка.

Я замерла.

Какая иголка?

Где я?

Я медленно опустила руки с платьем. Стояла посреди чужой комнаты и разглядывала швы, потому что со швами всё было понятно.

За окном прогрохотало что-то тяжёлое. Послышался мужской окрик, стук колёс, ещё один голос — женский, сердитый. Обычные утренние звуки. Там были люди.

Я подошла к окну, положила платье на подоконник и потянула раму.

Не открылась.

Прижала ладонью защёлку, попробовала ещё раз. Дерево разбухло от сырости, краска в углу вздулась пузырями.

Через мутное стекло виднелась крыша соседнего дома и полоска улицы внизу. Каменная мостовая блестела после дождя. У двери напротив мужчина в кожаном фартуке выставлял под навес деревянный ящик.

Дальше, за его плечом, проехала повозка.

Я подалась вперёд, стараясь рассмотреть больше.

Что-то потянуло волосы на затылке.

Я обернулась слишком резко и вскрикнула: прядь зацепилась за торчащий из рамы гвоздь.

Пришлось поднять обе руки и осторожно высвобождать волосы. Длинные. Тёмные.

Совсем не мои.

Я держала прядь между пальцами.

Наверное, несколько секунд. Может быть, дольше.

Потом разжала руку и посмотрела на ладонь.

На правой, у основания большого пальца, должен был быть шрам. Тонкий белый след. Я знала его лучше, чем собственный номер телефона: видела каждый раз, когда брала ножницы.

Я провела по коже, перевернула руку к свету. Шрама не было.

Таз у кровати звенел всё чаще.

Я не двигалась.

Больница.

Мысль появилась с таким облегчением, что я почти поверила.

После наркоза бывает всякое. После травмы тоже. Я могла не помнить, как меня привезли. Волосы могли казаться другими. И руки. Зрение, лекарства…

Нужно найти врача.

Я схватила платье, натянула через голову и принялась застёгивать.

Первая пуговица. Вторая. Третья выскользнула из пальцев. Я попробовала снова.

Петля была слишком тугая. Ноготь зацепился за нитку, и та больно впилась под кожу.

— Да что ж такое…

Я вытащила палец, прижала к губам и снова взялась за пуговицу.

С потолка капнуло на макушку.

Я отступила, наступила на мокрое одеяло и почувствовала, как холодная вода выступает между пальцами ног.

Я ухватилась за спинку стула, пытаясь сойти с мокрого одеяла. Подол зацепился за щепку. Я дёрнулась, услышала треск ткани — и толкнула стул от себя.

— Хватит!

Он проехал по полу и ударился о шкаф.

Одна ножка подломилась.

Я зажмурилась.

Ну конечно.

Теперь ещё и стул.

В наступившей тишине было слышно, как у меня дрожит дыхание.

Тишине?

Я открыла глаза.

Вода больше не капала.

Подняла голову.

Мокрое пятно осталось на месте. На самом его краю висела крупная капля. Пока я смотрела, она набухла, вытянулась…

И ушла обратно в трещину.

Я перестала дышать. Ждала, но на потолке больше ничего не происходило.

Потом за стеной негромко стукнуло, словно кто-то поставил на пол тяжёлое ведро.

— Кто здесь?

Никто не ответил.

Я попятилась к двери, не отводя глаз от потолка. Нащупала ручку, повернула.

Дверь упёрлась.

Я дёрнула сильнее.

— Откройте.

Голос получился тонким. Я сглотнула.

— Пожалуйста. Мне нужно выйти.

Ручка повернулась до конца. Дверь подалась, и я успела выставить ногу, чтобы не упасть.

За порогом был коридор. Узкий, с выцветшей дорожкой. В нескольких шагах начиналась лестница. На перилах висела тряпка.

Я ухватилась за косяк.

Здесь тоже не было ничего больничного.

Ни каталок. Ни белых стен. Ни запаха лекарств, за который я могла бы зацепиться.

На стене у лестницы висело зеркало.

Я увидела его и сразу поняла, что не хочу подходить.

Нужно было спуститься. Найти людей. Выпить воды. Сесть, в конце концов. Я почти сутки могла ничего не есть — откуда мне знать? От слабости и не такое померещится.

До лестницы я не дошла.

Остановилась перед зеркалом.

Женщина в отражении была бледной, с покрасневшими глазами. Тёмные волосы лежали на плечах спутанными прядями. Верх платья остался расстёгнут; у ключицы виднелась маленькая коричневая родинка.

Я подняла руку к своей шее.

Женщина сделала то же самое.

Я коснулась щеки.

Тёплая.

Провела пальцем по незнакомой брови. Нажала на нижнюю губу, где треснула кожа.

Стало больно.

— Нет, — сказала я.

И попробовала ещё раз:

— Нет.

Отражение смотрело на меня.

Я не знала эту женщину.

Даже сейчас, когда её лицо двигалось вместе с моим, не знала.

Мне захотелось увидеть собственную руку. Обычную. Со шрамом. С коротким ногтем на указательном пальце, который вечно ломался раньше остальных. Захотелось в свою ванную, где у зеркала отклеился угол и я всё собиралась его поправить.

Я бы сейчас его поправила.

Сразу.

Только бы оказаться там.

Я села на пол. Осторожно, придерживая подол, будто это ещё имело какое-то значение.

В памяти было пустое место.

До него — моя жизнь. Я знала, кто я. Помнила своё имя, возраст, людей, которым могла позвонить. Помнила дела, которые оставила на завтра.

После — мокрая постель.

Я пыталась соединить одно с другим, и каждый раз внутри поднимался такой страх, что приходилось останавливаться.

— Я Вера, — сказала я.

В коридоре прозвучало чужим голосом моё имя.

Я повторила его ещё раз.

Потом подтянула колени и спрятала в них лицо.

Пол под босыми ступнями был холодным.

Через некоторое время я заметила, что холод уходит.

Сначала решила, что просто перестала его чувствовать. Но тепло становилось отчётливее. Проступало сквозь дерево под пятками, добиралось до пальцев.

Я подняла голову.

Коридор был пуст.

Внизу, за лестницей, скрипнула половица.

Я вслушалась.

Ещё одна.

Будто кто-то осторожно прошёл по комнате и остановился, не решаясь войти.

— Я не понимаю, что происходит, — сказала я туда.

От этого признания задрожали губы. Я прикусила их и долго смотрела на лестницу.

Ответа не было.

Только пол под ногами оставался тёплым.

***

Я просидела на полу, пока не начала дрожать уже всем телом. Тёплые доски помогали ступням, но мокрая рубашка липла к спине.

Я вытерла лицо рукавом и поднялась. В зеркало больше не смотрела.

По лестнице спускалась боком, держась за перила. Внизу пахло холодной золой. Дверь справа вела в кухню: чугунная плита, стол с двумя стульями, шкафчик с посудой. У окна — глубокая каменная раковина, рядом кувшин.

Я понюхала воду, налила в найденную кружку и попробовала. Потом выпила всё и налила ещё.

В голове немного прояснилось. Я поставила кружку и упёрлась ладонями в край раковины.

Где сейчас моё тело?

Мысль, которую до сих пор удавалось отгонять, наконец настигла меня. Я зажмурилась. Представила свои руки, оставленную дома одежду — и оборвала себя.

Не сейчас.

На крючке за дверью висело полотенце. Чистое, жёсткое, с тщательно заштопанным углом. Мелкие стежки ложились ровной сеткой, повторяя переплетение ткани.

Я провела по ним пальцем и повесила полотенце обратно.

Под крышкой глиняного горшка нашёлся хлеб. Половина небольшой буханки, завёрнутая в ткань. Я отрезала ломоть, собрала крошки и съела их, пока искала глазами, чем ещё можно поживиться.

На полке стояли банки: немного муки, крупа, какие-то сушёные листья. Больше ничего.

Я села за стол с хлебом в руке. На противоположном краю лежала прикрытая тряпицей стопка ткани. Из-под неё торчала игла с ниткой, рядом стоял потёртый напёрсток.

Здесь кто-то жил. Берёг хлеб, чинил бельё. Оставил иголку, чтобы потом вернуться к работе.

Я положила недоеденный ломоть на ткань.

— Есть тут кто-нибудь?

За окном перекликались двое мужчин. В доме никто не ответил.

Я подождала, потом встала к плите.

Разжечь её удалось не сразу. Щепки нашлись в ящике сбоку, а в столе — маленькая коробочка с металлическим колёсиком. После нескольких попыток я получила искру, обожжённый палец и слабое пламя, которое пришлось долго раздувать.

Дым шёл в лицо.

Я закашлялась и потянула железную ручку заслонки. Та не сдвинулась. Подложила под ладонь сложенное полотенце, попробовала ещё раз.

— Ну пожалуйста…

Внутри стены глухо стукнуло. Ручка подалась, и дым втянуло в топку.

Я задержала на ней руку.

Старая печь. Что-то заело, потом поддалось. Бывает.

Поставив на плиту чайник, я сняла платье и мокрую рубашку. Отжала её над раковиной, развесила на спинке стула. Платье надела на голое тело. Застегнула все пуговицы, кроме верхней: нитка в петле разлохматилась, и я не стала с ней бороться.

У подола нашлась новая прореха. Я свела края пальцами. Несколько стежков, если подобрать нитку. Поймала себя на этом и отпустила ткань.

Во внутреннем кармане что-то звякнуло. Я достала железный ключ с обрывком синей ленты, повертела и убрала обратно.

Когда чайник зашумел, налила горячей воды в кружку и села греть руки.

Нужно выйти. Найти человека, который объяснит, где я. Спросить название города, дорогу к больнице.

А если меня узнают?

Я посмотрела на дверь.

Тогда придётся слушать.

***

Перед выходом я убрала хлеб в горшок и собрала крошки. Вспомнила о мокром одеяле наверху. И о стуле. Может быть, ножка просто выскочила из крепления — нужно посмотреть.

Я остановилась с крышкой в руке.

Нельзя же всерьёз беспокоиться о стуле сейчас. Но я беспокоилась: сломала чужую вещь. Может, здесь на другую денег не было.

У входной двери на гвоздях висели тёмная накидка и пустая плетёная сумка. Под ними стояли разношенные туфли.

Я сунула ноги внутрь. По размеру.

На секунду это оказалось почти невыносимо: даже обувь здесь знала мои ноги лучше, чем я. Я нагнулась, расправляя задник, и переждала.

Потом надела накидку.

Рядом со входом была ещё одна дверь, с занавеской на стекле. Я нажала на ручку — заперто. Достала из кармана ключ. Он подошёл; замок щёлкнул легко, будто его недавно смазывали.

За дверью находилась лавка.

Настоящая маленькая лавка, с длинным прилавком и полками вдоль стен.

Я остановилась на пороге.

Через ставни в переднем окне падали узкие полосы света. В них медленно кружилась пыль. У стены стояла лестница на колёсиках. На прилавке — весы с двумя медными чашами и раскрытая тетрадь.

Товар почти отсутствовал.

На нижней полке лежали мотки толстого шнура. Чуть выше стояли коробочки, некоторые без крышек. В одной я увидела застёжки, в другой — гладкие колечки из светлого дерева.

Со стены свисали короткие плетёные шнуры.

Я подошла ближе.

Узлы на них были необычными. Слишком сложными для обычных завязок, слишком одинаковыми для случайного плетения. На одном шнуре торчал свободный конец. Его несколько раз пытались заправить обратно: волокна распушились.

Я приподняла шнур, не снимая с крючка.

Узор повторялся через каждые три переплетения. В середине ритм сбивался.

Я проследила его пальцем.

Здесь нить должна была пройти снизу.

Или мне только казалось.

Я отпустила шнур.

На прилавке рядом с тетрадью лежали очки. Одну дужку обмотали ниткой. Под очками белел узкий листок, исписанный столбцами цифр.

Я отвела глаза.

Пока не надо.

Сначала найти кого-нибудь.

Из лавки на улицу вела отдельная дверь. На внутренней стороне висела деревянная табличка с надписью «Закрыто».

Я подошла и приподняла край занавески на стекле.

Снаружи, совсем близко, стояла женщина с корзиной на сгибе локтя.

Она смотрела прямо на меня.

Я от неожиданности выпустила ткань.

Поздно.

В дверь постучали.

— Верена? — позвала женщина. — Вы наконец встали?

Я стояла, сжав в кулаке край накидки.

Женщина подождала немного и постучала ещё раз, теперь тише.

— Милая, откройте. Я вам поесть принесла.

***

Я посмотрела на засов, потом на собственные руки.

Женщина за дверью знала, кого пришла навестить. Сейчас я открою, она увидит меня, заговорит о чём-нибудь, что я обязана помнить…

— Верена?

В её голосе появилась тревога.

Я сняла засов.

Дверь открылась не сразу: пришлось чуть приподнять её за ручку. Женщина с той стороны привычно подхватила снизу.

— Опять отсырела, — сказала она и, переступив порог, внимательно посмотрела мне в лицо.

Я отступила.

На вид ей было около шестидесяти. Невысокая, широкая в плечах, с крепкими красными руками. Из-под тёмного платка выбивались седые волосы. На рукаве у локтя белела мука.

Она перевела взгляд на мои волосы, потом на накидку, под которой виднелось расстёгнутое у ворота платье.

— Вы чего здесь стоите? Сквозняк ведь. Ступайте на кухню.

Я не двинулась.

Женщина прижала корзину к боку.

— Опять дурно?

— Немного.

Это было правдой.

Она свободной рукой придержала меня за локоть.

— Пойдёмте.

Слово «пойдёмте» оказалось неожиданно полезным. Пока нужно было только переставлять ноги и позволить другому человеку знать дорогу.

На кухне я сняла накидку и повесила её на крючок за дверью. Гостья поставила корзину на стол, развязала платок и сразу заметила рубашку на стуле.

— Крыша?

Я кивнула.

— Над кроватью?

— Да.

Она поджала губы.

Больше ничего спрашивать не стала. Сдвинула стул поближе к плите и кивнула мне:

— Садитесь.

Из корзины появились горшочек, завёрнутый в толстую ткань, небольшой хлеб и два яйца.

Я смотрела на них, не зная, куда деть руки.

— Я не уверена, что смогу заплатить.

Женщина замерла с хлебом в руках. Посмотрела на меня.

— За суп?

Мне стало жарко.

— Простите. Я…

— Ешьте сначала.

Она отвернулась к шкафчику, безошибочно достала глубокую миску и ложку. Я опустила глаза.

Всё здесь было ей знакомо.

Я же ещё недавно искала полотенце.

Женщина переложила в миску густой суп. Пар пах луком, крупой и чем-то мясным. Желудок сжался так резко, что я невольно подалась вперёд.

— Не горячитесь только.

Я взяла ложку.

Первую проглотила почти без вкуса. На второй пришлось остановиться: к горлу снова подступил ком.

Женщина сделала вид, что не заметила. Убрала яйца в маленькую миску на полке, прикрыла хлеб тканью. Потом села напротив и стала растирать ладони, согревая пальцы.

Я ела. Она молчала.

За это молчание я была благодарна ей едва ли не больше, чем за еду.

Когда дно миски стало видно, гостья положила добавки. Я заставила себя есть медленнее.

— Давно я… — начала я и остановилась.

Женщина подняла глаза.

— Что?

— Давно вы заходили?

— Позавчера. Вы через дверь ответили. Сказали, ничего не нужно.

Я провела ложкой по краю миски.

— Я плохо помню.

— После такой горячки немудрено.

Она сказала это спокойно, но тут же придвинулась ближе и коснулась тыльной стороной ладони моего лба.

Я едва удержалась, чтобы не отшатнуться.

— Вроде не горите. Лекарство пьёте?

Я растерянно посмотрела на неё. О лекарстве я слышала впервые.

Женщина вздохнула.

— Верена.

От этого имени ложка застыла у меня в руке.

У двери ещё можно было не отзываться. Здесь женщина смотрела прямо на меня и ждала ответа. Вереной была я — для неё.

— Я сейчас не очень хорошо соображаю, — сказала я.

Она вгляделась в моё лицо.

— Вижу.

Я положила ложку.

— И мне неловко, что вы всё делаете.

— А мне неловко сидеть перед человеком с полной корзиной и смотреть, как он шатается. Так что считайте, мы друг другу помогли.

Она сказала это без улыбки, подбирая со стола крошку мокрым пальцем.

Я тихо выдохнула.

— Спасибо.

— На здоровье.

***

Когда я доела, женщина поднялась забрать миску.

Я успела первой.

— Это я могу сама.

— Так я разве спорю?

Но к раковине она пошла следом. Смотрела, как я наливаю воду из кувшина, потом протянула руку к маленькому рычажку сбоку.

Я приняла его за крепление.

Рычажок повернулся. Из короткого изогнутого носика потекла вода.

Я чуть не выронила миску.

Женщина придержала её за край.

— Да вы совсем слабы. Оставьте.

— Нет, я просто…

Договорить не удалось.

В носике крана на мгновение мелькнул голубой свет. Исчез, появился снова.

Вода побежала тоньше.

Женщина нахмурилась.

— И здесь перебои.

Она закрыла кран, потом открыла снова.

Раздался негромкий свист.

Я вспомнила каплю, ушедшую обратно в потолок, и тёплые доски под ногами. Здесь тоже можно было бы поискать объяснение — какой-нибудь скрытый механизм, отражение. Но я уже устала убеждать себя, что всё вокруг обычное.

— Что с ним? — спросила я.

— С узлом, наверное. Откуда мне знать?

Она произнесла это тем же тоном, каким могла бы пожаловаться на старую трубу.

Я поставила миску в раковину.

— Лучше не трогать пока.

— Ну, вам виднее.

Женщина вернулась к столу собирать корзину.

Мне виднее.

Я посмотрела на кран, затем на свои руки.

Если хозяйка дома знала, как всё это устроено, окружающие рано или поздно заметят, что я не знаю ничего.

Нужно было выяснить хотя бы самое простое.

— Вы рядом живёте? — спросила я и сразу поняла, как это прозвучало.

Женщина медленно повернулась.

Я сжала край раковины.

Она посмотрела на меня, потом на пустой горшочек.

— Верена, вы меня узнаёте?

В кухне стало очень тихо.

Я могла сказать «конечно». Улыбнуться. Притвориться, что неудачно выразилась.

Но она ещё немного посидит, спросит о чём-нибудь другом, и придётся придумывать снова.

— Нет, — ответила я.

Женщина опустила корзину обратно на стол.

— Совсем?

Я покачала головой.

Она подошла. На этот раз я выдержала её взгляд.

— А дом?

— Я понимаю, что это дом. Вижу кухню, лавку. Но не помню, где что лежит.

Женщина некоторое время молчала.

Потом взяла меня за руку и отвела от раковины.

— Сядьте.

Я села.

Она устроилась напротив.

— Имя своё помните?

— Вера.

Слово вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Женщина нахмурилась, беззвучно повторила его губами.

— Верена, — осторожно поправила она.

Я опустила глаза.

Она накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была шершавая, тёплая.

— Меня зовут Марта. У меня пекарня напротив. Видели, наверное, из окна.

Я кивнула.

— Позавчера мы разговаривали. А до этого я тоже заходила. Суп приносила, как сегодня.

Марта говорила медленно, но обычным голосом, и я была благодарна, что она не стала кричать, как иногда кричат с больными.

— Вы живёте здесь. На Лунной улице. В Ровеле.

Ровель. Ничего — ни картинки, ни ощущения знакомого названия.

Я ждала, что хотя бы одно слово окажется знакомым.

Марта заметила.

— Не вспоминается?

— Нет.

Она убрала руку и потёрла подбородок.

— Лекаря надо.

Я вскинула голову.

— Не сейчас.

— Почему?

Потому что я не знала, что местный лекарь сможет увидеть.

Потому что здесь из крана мигал синий свет.

Потому что страх перед ещё одним незнакомцем оказался сильнее здравого смысла.

— Можно немного подождать? Я только встала. Может быть, после еды…

Марта недовольно посмотрела на меня.

Я знала этот взгляд. Так смотрят на человека, который просит сделать вид, будто всё в порядке.

— Немного, — сказала она наконец. — Но если голова заболит или снова начнёт знобить — сразу скажете. Я напротив. Покричите с порога, услышу.

Я кивнула.

— И дверь из лавки не запирайте на засов. Я после обеда загляну.

— Хорошо.

Марта встала, но уходить не спешила.

Проверила топку. Поправила рубашку на спинке стула, чтобы ткань не касалась горячего чугуна. Подвинула поближе ко мне хлеб.

Я сидела и смотрела.

Больше всего хотелось попросить её остаться.

Хотя бы ещё на десять минут.

Я почти решилась, когда в лавке постучали.

Марта подняла голову.

— Уже покупатели?

Стук повторился — три ровных удара.

Я невольно вцепилась в край стола.

— Вы посидите, — сказала она. — Я посмотрю.

Из кухни было слышно, как она прошла через лавку, как скрипнула наружная дверь.

Мужской голос спросил:

— Госпожа Верена дома?

— Дома, но она нездорова.

— Мне необходимо осмотреть защиту здания.

Марта ответила не сразу.

— А до обеда это никак не подождёт?

— Боюсь, что нет.

Я встала.

На столе осталась моя кружка с недопитой водой. Я зачем-то переставила её подальше от края и пошла в лавку.

Марта стояла у открытой двери, загораживая проход плечом.

За ней я увидела мужчину в тёмном пальто. В одной руке он держал кожаную папку. Другая, без перчатки, лежала на дверном косяке.

Он посмотрел на меня.

Спокойно, внимательно. Потом перевёл взгляд на Марту и отступил на полшага, освобождая ей место.

— Госпожа Верена?

Я не успела ответить.

Под его ладонью посыпалась на порог мелкая чёрная пыль.

Мужчина опустил глаза.

Провёл большим пальцем по дереву. На коже остался тёмный след.

— Марта, выйдите, пожалуйста.

— Что там?

— И вы, госпожа Верена. На улицу.

Я посмотрела на косяк.

Из маленькой трещины возле его руки тонкой струйкой тянулся дым.