Всадник Апокалипсиса: Симфония безмолвия (Книга 2)

Лиса Хейл

Всадник Апокалипсиса: Симфония безмолвия (Книга 2)

Пролог: Камертон

Спустя несколько лет.

Зима укутала город в безупречное, хрустальное безволие. Снег падал за стеклом кафе медленно, гипнотически, и Артём сидел, уставившись в это падение. Он всегда восхищался снежной зимой – её чистотой, её способностью скрыть всё уродливое под белым саваном, её тишиной. Но теперь и она проходила мимо. Мимо его внимания, мимо его души, застрявшей где-то между до и после.

После той встречи.

«Ангелом» он мысленно называл её за неимением лучшего слова. Она не была ангелом из книжек с золотыми кудрями и сияющими нимбами. Она была леденящей пустотой, одетой в подобие женщины, с глазами – порталами в вечную ночь и руками, которые могли как оборвать жизнь, так и… даровать её.

Он пытался её найти. Безумно, отчаянно, прочёсывая улицы, вглядываясь в толпу, ловя взгляды незнакомок с чересчур спокойными лицами. Но тщетно. Хуже того – его память предательски стирала детали. Он помнил ледяной ужас и ослепительное сияние, помнил разрывающую боль в её голосе и тишину, наступившую после. Но её черты лица расплывались, как образ в запотевшем зеркале. Только ощущение оставалось кристально ясным, навязчивым, как шум в ушах: она рядом. Не физически, а в самой ткани реальности. Призрачное присутствие тени за плечом, незримый щит, негласный надзор. Она оберегала его. Но от чего? И главное – зачем?

Какая его роль в этой абсурдной пьесе, где актёрами были боги, а сценой – сама вселенная?

Последние её слова отпечатались в его сознании, будто выжженные кислотой:

«Начался отсчёт. Первый из нас обращён в ничто. Скоро наступит черёд остальных. А за ними – черёд всего сущего».

Он слышал это снова и снова, как проклятый мантра. Первый – кто? Обращён в ничто – это значит убит? «Остальные» – это те, как она? Всадники? И… всё сущее. Концепция была слишком огромной, чтобы осмыслить. Конец всего. Апокалипсис не как громыхание труб и падение звёзд, а как тихое, неотвратимое угасание.

И он, Артём, сидит в уютном кафе, пьёт остывший капучино и пытается вспомнить, как выглядела женщина, спасшая ему жизнь ценой, которую он не мог постичь.

Он был аномалией. Гвоздём, застрявшим в отлаженном механизме мироздания. Должен был умереть. В его костях, в самой крови, жила память о хрусте собственных рёбер, о леденящем холоде, ползущем от конечностей к сердцу. Он помнил смерть. А потом – вспышку. Не тепла, а… чистоты. Абсолютной, безличной, стерильной чистоты, которая вправила кости, сшила плоть и вдохнула в лёгкие воздух снова. Она нарушила закон. Самый главный.

Специально ли? Была ли в этом акте хоть капля милосердия, хоть тень личного выбора? Или он был всего лишь пешкой, полем битвы в её войне с кем-то другим? Инструментом, который понадобился живым?

Артём оторвал взгляд от окна, и мир вокруг заиграл другими красками. Вернее, не красками, а… струнами. Он Артём допил кофе, оставив на дне чашки горький осадок. Вставал, чтобы уйти, когда его взгляд скользнул по одинокой фигуре у стойки. Мужчина лет сорока, в дорогом, но помятом пальто, с идеально начищенными туфлями. С виду – уставший топ-менеджер после сложного квартала. Но Артём видел больше. Видел не глазами, а тем новым, проклятым внутренним слухом и зрением, слившимися воедино.

Каждый человек для него был подобен уникальному инструменту, чьи струны – вибрации души – звучали в унисон с его существованием. У влюблённой парочки в углу звенели высокие, чистые струны скрипки, сплетаясь в лёгкий дуэт. У студентки с учебником – упругие, сосредоточенные вибрации альта. Даже у бармена мерно гудела терпеливая, басовая струна контрабаса.

Но мужчина у стойки был иным.

Из него не исходило никакого звука. Вместо этого Артём видел струны. Толстые, жилистые, обтянутые не кожей или металлом, а чем-то вроде потускневшего, почерневшего жира. Струны контрабаса, прогнившие насквозь. Они не вибрировали. Они были натянуты до предела, готовые лопнуть, и от них тянулись не звуковые волны, а… тишина. Воронка абсолютного беззвучия, которая высасывала шум из всего вокруг. И эта воронка уходила куда-то наверх, в самую подкладку реальности, где, чудилось Артёму, находился не слушатель, а поглотитель. Нечто, что не наслаждалось музыкой, а пожирало саму возможность звука.

Струны мужчины были не просто чёрными. Они были мёртвыми. И через них из него вытягивалось не горе или страх, а сама способность резонировать с миром. Его апатия, его стеклянный взгляд – это было не настроение, а диагноз. Душа, лишённая тональности.

Безотчётно, движимый импульсом, который был сильнее разума и отвращения, Артём сфокусировался не на всей мёртвой конструкции, а на одной, самой толстой струне. Он не знал, как это работает. Просто представил… щипок. Резкий, негармоничный, диссонирующий. Мысленный образ того, как он дёргает за эту прогнившую струну, не для музыки, а чтобы разорвать её гнетущее, ненатуральное натяжение.

В воздухе, который слышал только он, раздался не звук, а всплеск тишины – короткий, болезненный вакуумный хлопок. Чёрная струна дёрнулась и… ослабла. Не порвалась, но её леденящая натянутость спала, как схлынувший прилив.

Мужчина у стойки ахнул, схватившись за грудь, как от внезапной сердечной боли. Его стеклянные глаза замигали, в них мелькнула дикая, невыносимая паника. Не от физической боли. От того, что вернулось ощущение. В выжженную пустыню его восприятия хлынул поток – грохот кофемолки, кисловатый запах старой заварки, назойливый взгляд официантки. Это был шок от соприкосновения с реальностью, от которой его так долго и тщательно отключали. Он увидел трещину на своей чашке, дрожь в собственных руках. И это было не освобождение, а пытка – пытка внезапно обретённой, оголённой чувствительностью.

Сдавленно хрипнув, он швырнул на стойку купюру, не дожидаясь сдачи, и, пошатываясь, почти побежал к выходу, давясь новообретённым, душащим его миром.

Артём стоял, прислонившись к стене, и дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. С него градом лил пот, в висках стучало. Цена. Всегда есть цена.

Но в этот миг, помимо истощения, в нём родилось что-то ещё. Хрустально-чёткое, неоспоримое понимание.

Прятаться больше нельзя.

Ангел спас его не просто так. Она встроила его в свой механизм. В отсчёт, ведущий к концу всего. Она дала ему глаза, чтобы видеть болезнь мира, и руки – чтобы пытаться её лечить. Или, быть может, чтобы дирижировать финальной симфонией, партитуру которой он ещё не видел.

«Первый из нас обращён в ничто», – прошептал он про себя, глядя на свои руки, на которых не было ни следов, ни крови, только память о вспышке чужого ангельского света. – «Скоро наступит черёд остальных».

И он больше не был просто зрителем. Он стал камертоном. Инструментом, по которому настраивалась реальность. И ему предстояло решить: какую музыку он поможет сыграть вселенной в её последние, отмеренные кем-то сроки.

Снег за окном всё падал, заваливая улицы, крыши, прошлое. Артём выпрямился, отряхнул невидимую пыль спадшего оцепенения и шагнул навстречу новому дню. Навстречу тишине, в которой уже звучали первые, неуверенные ноты грядущей бури.

Отсчёт начался. И его тиканье теперь отдавалось эхом в его собственной душе.