Читать книгу Назад в светлое будущее (Лёха Михайлов) онлайн бесплатно на Bookz
Назад в светлое будущее
Назад в светлое будущее
Оценить:

5

Полная версия:

Назад в светлое будущее

Лёха Михайлов

Назад в светлое будущее

Глава 1

Стаж

Дверь склада слетела с петель в 3:47.

— Полиция! Лежать! Руки за голову!

Фонари вспороли темноту. Я вошел третьим. Всегда захожу третьим. Первым идти — дураком быть, вторым — дураком вдвойне, а вот третьим в самый раз: первую пулю уже принял кто-то другой, а вторую еще никто не принял. Меня так учили. Потом я стал учить сам. Такие дела.

Пахло мазутом, сыростью и чужим потом. Пятеро лежали мордами в бетон и сопели, как после кросса. Я пересчитал их по привычке, глазами, и поморщился.

Пятеро. А должно быть шестеро.

Ну вот. Опять. Ни разу еще не было, чтобы все сошлось с первого раза. Будто кто-то наверху нарочно один билетик выдергивает, чтоб жизнь медом не казалась.

— Где Кувалда? — спросил я тихо.

Молчат. Все пятеро. Только один, молодой, с разбитой губой, дернул глазами вверх. Чуть-чуть, на полмиллиметра. Но мне хватило. Вот за что я люблю молодых бандитов: врать они еще не научились. Научатся, если доживут.

Кувалду мы вели третий месяц. Валерка Кувалдин, тридцать четыре года, два метра росту, сто тридцать килограммов живого веса и мозги, как у вареной картошки. Но картошка эта в ноябре на базе за городом положила сторожа и водителя фуры. Сторожу было шестьдесят. Он просто вышел покурить. Его нашли утром у будки, с шапкой в руке: снять успел, поздороваться хотел, представляете? Вот после этого я и сказал нашим: или он, или я. Не в смысле дуэли, конечно. В смысле, что спать буду, когда он сядет.

Второй раз спрашивать не стал. Я уже бежал к ржавой пожарной лестнице в углу.

— Товарищ полковник, там крыша гнилая! — крикнул кто-то из оперов мне в спину. Лис, по голосу. Коля Лисицын, золотой пацан, но язык у него вперед головы бежит.

— Значит, и он по ней не пройдет, — бросил я, не оборачиваясь.

Сорок пять лет. Колени ныли на каждой ступеньке и скрипели так, что, наверное, было слышно в соседнем квартале. Это тебе не в двадцать пять за пацанами гоняться. Тогда я бегал, как лось, и не знал, что у человека вообще есть колени. А теперь знаю про каждое подробно. Но я их не слушал. Я слушал другое: над головой гремело железо и кто-то хрипло, надсадно кашлял. Курил, гад, как паровоз. Сколько раз ему говорили: брось, Валера, легкие не казенные.

На крыше ветер ударил в лицо. Силуэт метнулся к самому краю, туда, где вплотную подступал соседний склад. Метра три пустоты и четыре этажа под ней. Асфальт внизу, если что, примет без вопросов.

— Кувалда! Стоять!

Он обернулся. В руках блеснул обрез.

Стрелять я не стал. Я шагнул вперед, прямо под ствол, и сказал так спокойно, будто мы с ним стояли в очереди за хлебом:

— Валер, у тебя там один патрон. Вчера в бане хвастался, я слышал. Один на меня, а дальше что? Прыгать? До того склада тебе не долететь, ты ж тяжелый. Ты себя на весах видел?

В бане у меня, между прочим, тоже есть уши. Не в бане даже, а в предбаннике, но это неважно.

Кувалда дрогнул. Вот она, эта секунда. Единственная, ради которой я и таскаю свои скрипучие колени по гнилым лестницам. Я ударил ребром ладони по стволу, обрез улетел куда-то в темноту, а через мгновение тяжелая туша уже лежала мордой в жесть, и наручники щелкнули на запястьях. Они на него еле сошлись. Пришлось второй парой добавлять.

— Пятнадцать лет за разбой с убийством, Валера, — выдохнул я, поднимаясь. — Считай, повезло. Могло быть хуже.

— Откуда ты все знаешь? — просипел он.

Откуда. Я посмотрел на город, который мигал внизу огнями, как ни в чем не бывало, и вдруг подумал, что ответа у меня нет. Я просто знаю. Так всегда было. Знаю, где спрятался, куда побежит, что соврет. Другие называют это опытом, а я называю это… никак не называю. Есть и есть. Как рост или группа крови.

Двадцать лет назад я дал себе слово. Ни один гад не уйдет, пока я на ногах. Ни один, слышишь? Ни за что и никогда.

Потому что однажды я уже дал уйти. Хоть и не по своей вине. Девяносто девятый год, фамилию называть не буду, он этого не заслужил. Я тогда стоял от него в трех шагах, а между нами были чужие приказы, чужие погоны и чья-то очень уважаемая мама. Он ушел. Я смотрел ему в спину. Только кому это интересно, когда ночью просыпаешься в холодном поту и считаешь потолок?

…Наверху, в отделе, уже светало. Серое окно, холодный кофе, бумаги. Бумаги — это вечная часть любой победы. Берешь самого страшного зверя в городе, а потом четыре часа объясняешь компьютеру, почему он не хотел ничего плохого, а просто так вышло.

Кувалду я допросил сам. Сидел он в комнате для допросов, мрачный, как туча перед градом, и изучал собственные кулаки с таким видом, будто видел их впервые. Рядом на столе остывал чай, который ему принесли из жалости. Не тронул.

— Слышь, начальник, — сказал он наконец. — А если я тебе скажу, кто нас навел? Это ведь тоже зачтется?

— Зачтется, Валер. Я в протокол внесу. Крупными буквами.

— Не врешь?

— Я, Валер, много чего делаю в этой жизни, но вот врать задержанным не люблю. Они потом обижаются и пишут жалобы. А мне жалобы по ночам читать неинтересно.

Он помолчал и назвал фамилию. Я записал. Фамилия оказалась знакомая, из тех, что в приличном обществе вслух не произносят, и у меня внутри что-то нехорошо шевельнулось. Но об этом позже. Сперва кофе.

Лис принес мне стаканчик, поставил на край стола и присел рядом, как собака, которая что-то натворила.

— Сергей Николаевич, вы ж у нас теперь легенда. Двадцать три года выслуги. Генерал вчера опять намекал. Мол, пора бы подумать о заслуженном отдыхе.

— Генерал пусть о своем отдыхе думает.

— Да я чего, я просто. Рыбалка там, дача…

— Дача, — повторил я. — Ты, Лис, молодец. Любую рану найдешь и ткнешь пальцем.

Он замолчал и стал рассматривать свои ботинки. Я допил кофе. Мерзкий, как и все, что дают бесплатно.

Стаж. Это слово у нас любят. Стаж, выслуга, календарь. Сколько отпахал, сколько до пенсии, сколько с тебя вычтут. Вот только никто не спросит, какой у тебя стаж по ночам. Вот сколько ночей ты спал дома, а не на чужом полу, на диване в отделе, на заднем сиденье «Лады» с выключенным мотором. Тут я бы получил, пожалуй, генерала. Или как минимум сторожем в музей.

Детдомовец я, если кто не в курсе. Родителей не помню, точнее, помню, но так, будто это было не со мной, а в кино, которое я смотрел в шесть лет и потом забыл название. Детдом был номер три, на окраине, с облупленной штукатуркой и манной кашей, которая комковалась, как совесть у депутата. Там меня и научили главному: никого не ждать. Дернешься к двери на каждый звук — вырастешь нервным. Не дернешься — вырастешь полковником.

Позвонить я хотел еще в полночь. Правда хотел. Достал телефон, нашел «Катя», даже палец занес. А потом в рации сказали «выдвигаемся», и я сунул его обратно. Вот так оно и бывает. Не из злого умысла, нет. Просто всегда есть что-то более срочное. А потом понимаешь, что срочное было не там.

…Домой я добрался в начале седьмого. Если это вообще можно было назвать домом.

В прихожей стояли два чемодана и коробка с игрушками. Я задержал взгляд на коробке. Сверху лежал плюшевый заяц с оторванным ухом. Ухо Даша оторвала сама, лет в пять, когда отбирала зайца у соседского пацана. Отобрала, между прочим. Характер у меня.

— Ты опять не позвонил.

Катя стояла в дверях кухни, скрестив руки. Красивая, собранная, злая. Такой я ее и запомнил за последние годы: красивой и злой. Раньше она была просто красивой, но это было давно, при царе Горохе почти.

Познакомились мы на дискотеке. Девяносто восьмой год, дом культуры на окраине, музыка такая, что вилка в кармане вибрировала. Она стояла у стены в красной юбке и смотрела на всех, как будто они ей должны. Я подошел и сказал что-то дикое, вроде: «Девушка, у вас лицо человека, которого надо срочно спасти». Она ответила, что спасаться будет сама, но если я куплю лимонад, то так и быть, пусть я постою рядом. Лимонад я купил. Стоял рядом двадцать лет. Вот и вся любовь.

Где-то в этой истории я перестал покупать лимонад. Не заметил, когда именно. Наверное, в тот день, когда мне дали майора.

— Была операция. Взяли Кувалду.

— Взяли Кувалду, — повторила она без выражения. — Поздравляю. Даша ждала тебя вчера до девяти. В школе была сказка про вас с ней, помнишь? Рисунок она готовила.

Я закрыл глаза. Рисунок. Совершенно забыл про рисунок.

Преступника взять — полчаса работы. Жену удержать — тут, видать, другое образование нужно. Этому в академии не учат.

— Кать, я…

— Не надо. Я не прошу объяснений. Я же не слепая, я все понимаю, у тебя работа. У тебя всегда работа.

Она сказала это спокойно, без крика, даже без слезы. Лучше бы крикнула. Крик — это еще разговор. А когда человек спокойно перечисляет факты, это значит, что он уже все решил, а ты просто опоздал на оглашение приговора.

Из комнаты, шлепая босыми ногами, вышла Даша. Десять лет, глаза заспанные, косичка набок.

— Пап, ты пришел!

Я присел, и она бросилась мне на шею, да так, что у меня сжало горло. Я держал дочь, чувствовал, как она пахнет сном и теплым молоком, а в голове стучало только одно: у нее будет детство без отца. Как у меня.

Вот же как оно устроено. Всю жизнь бегаю от своего детства, а оно, бежит за мной по пятам и в итоге догоняет в собственной прихожей.

— Прости, малыш. Я нарисую вместе с тобой, вот увидишь. В выходные.

— Ты всегда так говоришь, — тихо сказала Даша. Без обиды. Просто как факт. Как говорят, что за окном дождь.

Она взяла меня за руку и потащила в комнату. На письменном столе лежал большой лист ватмана. Цветные карандаши, фломастеры, одна кисточка с засохшей гуашью. Три человечка, нарисованные от руки, стояли рядом и держались за руки. Мама в красном платье. Девочка с косичкой. А между ними фигура в синем, ростом с дверь. У фигуры не было лица. Просто белый овал.

— Я лицо не успела, — сказала Даша, глядя куда-то в сторону. — Ты вчера не пришел, и я не знала, какое ты сегодня.

Вот тут мне и стало по-настоящему страшно. Хотя я сегодня ночью смотрел в ствол обреза и не моргнул.

— Я сейчас, — выдавил я. — Я вечером… Ладно?

Она кивнула. Не стала говорить, что я всегда так говорю. Один раз за утро уже сказала, этого достаточно.

Катя отвернулась к окну. В ту секунду мне захотелось, чтобы пол провалился. Желательно вместе со мной, лет на двадцать вниз.

Мы сели на кухне. Катя поставила чайник. Это значило, что сейчас будет разговор. С женщинами так: если чайник, значит, сейчас будет конец света, но цивилизованный.

— Адвокат сказал, что квартиру лучше делить сразу, — начала она ровным голосом. — Я не хочу ничего у тебя отнимать. Мне нужно только, чтобы у Даши была комната. Одна комната, понимаешь? Не угол в моей маминой двушке.

— Понимаю.

— Ты можешь не понимать, ты можешь просто молчать, как обычно.

— Кать…

— Я не со зла, Сережа. Я за эти годы просто устала быть вдовой при живом муже. Вчера Даша спросила, почему у других пап есть лица, а у нее на рисунке нет. А я не нашла что ответить.

Чайник засвистел. Мы оба вздрогнули. Она встала, выключила газ, налила мне чаю и села обратно. Руки у нее слегка дрожали, и она спрятала их под стол. Я хотел сказать что-нибудь правильное. Всю жизнь допрашивал людей, а вот это, самое главное, ни одним протоколом не оформить.

— Деньги будут, — сказал я наконец. — Дачу продам, всё разделим как надо.

— Мне не нужны твои деньги.

— Тогда что тебе нужно?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Таким, каким смотрела на дискотеке, когда я подошел с лимонадом.

— Мне нужен был ты, — сказала она. — Но, видимо, не судьба.

Телефон завибрировал в кармане. Я глянул на экран: «Агент. Дача».

— Слушаю.

— Сергей Николаевич, доброе утро! Покупатель созрел, в понедельник готов смотреть. Нужны свежие фото участка и дома, хоть какие-нибудь. Сможете сегодня?

Я посмотрел на чемоданы. На жену. На дочь, которая уже повисла на мне, как на турнике.

Дача. Туда я не ездил много лет. Там даже воздух другой, тяжелый, как в склепе. Отцовская дача, отцовский забор, отцовские яблони. Сгнившая крыша, наверное. Продавать ее я не хотел. Я вообще ничего не хотел, что касалось этого места. Но деньги нужны: на жилье, на Дашу, на все то, что остается после развода. А после развода остается, как известно, одна голая арифметика.

— Сегодня, — сказал я. — Съезжу.

— Поедешь один? — спросила Катя, не оборачиваясь. — Я бы поехала, но…

— Знаю. Справлюсь.

Она так и не повернулась. Только плечи чуть дрогнули, будто хотела что-то добавить. Не добавила. Я бы тоже не стал.

Я поцеловал дочь в макушку. Волосы у нее пахли детским шампунем, тем самым, с клубникой, который я покупал ей на прошлый день рождения, потому что больше ничего не придумал. Достал из бумажника потертую фотографию: молодой парень в милицейской форме улыбается, прищурившись от солнца. Брат. Александр. Таким он у меня и остался: навсегда двадцать семь лет. Я уже его старше на восемнадцать, прикиньте. Младший брат давно стал старшим.

Каждый раз, когда я на него смотрю, у меня такое чувство, что он хочет мне что-то сказать. Что-то важное. Не успел.

Про Сашу я знаю немного, и всё это мне рассказывали чужие люди. Старший лейтенант угрозыска, двадцать семь лет, шел по следу банды, о которой в сводках писали осторожно, а в курилке шепотом. Дело закрыли за пару лет до моего выпуска из школы милиции, и не то чтобы закрыли, а как-то аккуратно положили в такую папку, которую потом не находят. Я сам пытался. Дважды поднимал архив, как полковник. Дважды мне ласково объясняли, что дело утрачено при переезде. Вот такие переезды бывают в нашей системе: люди остаются, а документы пропадают.

Спрятал снимок обратно. Взял куртку, ключи от машины. Внизу, на лестнице, остановился и сам не знаю зачем посмотрел на дверь собственной квартиры. Обычная дверь. Обшарпанная. С кнопкой звонка, которую я так и не починил за три года.

В машине снова зазвонил телефон. На этот раз не агент, а генерал. Я посмотрел на экран и подумал: интересно, что надо этому человеку в семь утра, если вчера он пожелал мне спокойной ночи таким тоном, будто хотел, чтобы ночь была последней.

— Громов слушает.

— Сергей Николаевич, — голос у генерала был вежливый до тошноты. — Поздравляю с задержанием. Вы там, говорят, снова один по крышам скакали?

— Привычка.

— Привычка, — повторил он, и в этом слове я почему-то услышал что-то лишнее. — Ты вот что. Фамилию, которую тебе назвал этот Кувалдин, пока никому не показывай. В понедельник заходи, поговорим.

— Какую фамилию?

Пауза. Короткая, но я ее услышал. Опер с моим стажем слышит такие паузы лучше, чем крики.

— Ту самую. В понедельник, Сергей Николаевич.

Гудки. Я сидел с телефоном в руке и смотрел на пустой двор. Откуда он знает? Я ведь только что записал ее на бумажке, в кабинете, где были только я и Кувалда. Лис не в счет, Лис ничего не слышал. Или слышал?

Ладно. Это потом. Всё потом. Сейчас у меня дача, фотографии и сорок минут тишины, о которых я мечтал целую неделю.

Город просыпался нехотя, как алкаш после праздника. Дворники скребли метлами по асфальту, в окнах загорался свет, у остановки уже стояла бабка с ведром и продавала георгины. Георгины, в октябре. Я остановился у заправки, взял бензин, кофе в картонном стаканчике и пирожок с капустой. Пирожок был дрянной, жирный и холодный внутри, но почему-то с первого укуса напомнил детство, тот самый запах, когда мать пекла по воскресеньям на даче…

Стоп. Мать.

Я перестал жевать. Положил пирожок на капот. Странная штука память: когда нужно, ничего не вспомнишь, а когда не нужно, подкинет такое, от чего потом три дня не отойти. Я ведь про мать почти никогда не думаю. Чисто, по-деловому, как вычеркнутую строку: была, не стало. А тут пирожок. Какой-то идиотский пирожок с капустой.

Выбросил его в урну. Допил кофе. Сел за руль.

— Всё, Громов, — сказал я себе. — Фотографии, ключи агенту, и домой. Без лирики.

Лирика, как обычно, не послушалась.

Я еще не знал, что дача купит меня раньше, чем я ее продам.

Глава 2

Город кончился за сорок минут. Потом кончился асфальт.

Вел я одной рукой, второй тер глаза. Бессонная ночь давала о себе знать: дорога плыла, как мокрая бумага. Третьи сутки на ногах, если считать с понедельника. Ну, не третьи, конечно, а вторые с хвостиком. Но в моем возрасте разница уже не принципиальна. Организм давно перестал торговаться и просто тихо ненавидит меня в ответ.

На пассажирском сиденье лежал телефон с открытым чатом агента. «Фото. Хоть какие-нибудь».

Хоть какие-нибудь. Как будто речь про сарай, а не про место, где мне было шесть.

Я об этом не думал. Давно научился. Все воспоминания складываю в дальний ящик и придавливаю сверху работой. Работа надежная. Работа не спрашивает, почему ты тогда выжил. Работа вообще мало о чем спрашивает, за что я ее и люблю.

А ящик, между прочим, не пустой. Там много чего лежит, если честно. Яблони. Отец с газетой на веранде, в майке, с папиросой в углу рта. Мать с тазом клубники, которую потом вечером превращают в варенье, и весь дом пахнет так, что слюна течет, пока не уснешь. И Саша. Саша, который учил меня ездить на велосипеде «Школьник», держал за седло, бежал рядом и орал: «Не смотри под колесо, смотри вперед! Вперед, Серый, а не под ноги!» Я смотрел под ноги. Падал. Он смеялся, поднимал и ставил обратно. Потом отпустил, и я поехал. Вперед. Сам.

Это, пожалуй, единственная вещь, которой он меня научил. Но самая главная.

Лес сомкнулся по обе стороны. Указатель с названием поселка сбили лет десять назад, и я ехал по памяти, по ориентирам, которые тело помнило лучше головы: кривая береза, развилка, овраг. Береза, кстати, все так же кривая. Хоть что-то в этой жизни стабильно.

Дорога становилась все хуже. Колея, лужи, корни. Машина прыгала на них, как больная лошадь, и я морщился на каждой кочке. Тут, помню, мы с отцом когда-то застряли на его «Москвиче». Он вылез, посмотрел на колесо и сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Сынок, если машина встала, значит, она тебе что-то хочет сказать». Тогда я не понял. Мне было лет пять, и я думал, что машины умеют разговаривать только в мультиках.

Теперь, кажется, начинаю понимать.

На подъеме мотор чихнул.

— Только не сейчас, — сказал я вслух.

Чихнул второй раз, дернулся и заглох. Стрелки на панели упали в ноль, как по команде. Погасла магнитола. Погас навигатор.

Повернул ключ. Тишина. Еще раз. Тишина.

Вышел, поднял капот. Аккумулятор новый, клеммы целые, предохранители на месте. Ничего. Просто мертвая машина посреди пустой дороги. Сколько я их перевидал, мертвых, но чтоб своя собственная…

Постоял, посмотрел на внутренности движка. Я в них ничего не понимаю, если честно. Моя машина, как и моя жена, давно живет своей жизнью, а я только плачу по счетам. Похлопал по капоту. Пнул колесо. Всё как положено у настоящего мужика в такой ситуации. Не помогло.

На телефоне оставалась одна палочка. Потом не осталось ни одной.

— Двенадцать километров до трассы, — пробормотал я. — Отлично. Просто отлично.

Вот ведь судьба-злодейка. Взять банду из шести человек с обрезом на крыше мне нипочем, а с кучей железа, которое отказалось ехать, я справиться не могу. Говорят, что в жизни всё компенсируется. Видимо, чтобы у меня не слишком кружилась голова.

Я уже решил топать пешком, когда услышал звук. Низкий, натужный гул, какого не слышал лет тридцать. Так ревут дизели старых автобусов, когда берут подъем на второй передаче. Звук моего детства, мать его.

Из-за поворота выполз «Икарус».

Длинный, с гармошкой посередине, цвета выгоревшей охры. На лобовом стекле белела табличка: «45». Маршрут, которого здесь быть не могло. Его закрыли еще до того, как я поступил в институт.

Я замер. Профессиональная часть мозга, та самая, которая всегда включается первой, сама начала раскладывать факты по полочкам. Номерных знаков нет, ни спереди, ни сзади. Выхлопа нет. Двигатель ревет, а земля под ногами не дрожит. Ни хрена не дрожит. А она должна, я эти «Икарусы» всей задницей помню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner