Жена по доверенности, или Правды не скроешь

Лина Личман

Жена по доверенности, или Правды не скроешь

Глава 1

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 2012 году.

Из больницы меня выписали в последних числах марта: с заштопанным боком, перевязанной правой ногой, ладонями, которые только-только затянулись новой розовой кожей, и со стойким отвращением к запаху хлорки, которого мне теперь, подозреваю, хватит на всю оставшуюся жизнь. Пулевая рана на ноге заживала. Хирург на обходах называл её «аккуратненькой» — таким тоном, будто стрелка полагалось благодарность за качество работы. Врач на прощание велел исключить стрессы и физические нагрузки. Я честно пообещала. Мы смотрели друг другу в глаза и оба понимали, что я вру, но у нас в стране так заведено: один делает вид, что назначает, другой — что выполняет, и все довольны.

Дома меня встречали, как космонавта из долгого полёта. Себастьян от полноты чувств описал прихожую, забыв разом все свои пелёночные университеты, Марфа Васильевна напекла столько, что можно было кормить роту в две смены, а кот Барсик, чтобы не отставать от коллектива, приволок мне на коврик придушенную игрушечную мышь — высшая, по его кошачьим меркам, награда. Я стояла посреди этого праздника, дышала пирогами вместо хлорки и понимала, что жить, в общем, можно начинать заново. Даже нужно.

Сашка появился на следующий день — с толстой картонной папкой под мышкой и с тем самым выражением кошачьих глаз, которое я к тому времени уже выучила наизусть. Выражение это означало ровно одно: сейчас меня будут во что-то втягивать, и делать это основательно.

— Малыш, — произнёс он, целуя меня в нос, будто это входило в деловую повестку, — дай-ка мне свой паспорт, диплом и трудовую, если найдёшь.

— Зачем это? — насторожилась я. У меня на такие просьбы сигнализация: кто просит документы «просто так», тот потом ни при чём, а кредит почему-то на тебе.

— Как это зачем? — Он удивился так искренне, что впору было поверить. — Ты же мой партнёр.

Слово «партнёр» прозвучало так солидно и по-взрослому, что я растаяла, как последняя дура, и отдала ему всё не глядя — паспорт, диплом, трудовую, в которой значилось, что гражданка Вятская учит студентов высшей математике. Преподаватель, между прочим. Человек, который шпаргалки из студенческих рукавов доставал не глядя, а купилась на одно слово, как первокурсница на обещание «автомата» на зачёте. Опомнилась я, только когда мой диплом скрылся в папке.

— Погоди, — попросила я. — Партнёр — это понятно. А где?

Что мы партнёры, мы решили ещё в больнице. Сашка пришёл тогда ко мне в палату со словом «агентство» и глазами мальчишки, которому пообещали щенка, а я сказала: «Я в деле, Шерлок» — и, как теперь выяснялось, подписалась, не читая. Про то, где это агентство будет сидеть, речи тогда не было.

— Что значит «где»? — не понял он.

— То и значит. Агентству нужна хоть какая-то дверь. Не на моей же кухне клиентов принимать — между Марфиными пирогами и Себастьяновой миской.

Сашка сел напротив, положил папку на колени и прихлопнул её ладонью, как козырь. Вид у него сделался, как у фокусника перед главным номером. Вот к этому разговору он, значит, и шёл, а паспорт с дипломом были так, разминкой.

— Есть вариант, — заговорщически сообщил он. — Нашёл я нам помещение: две комнаты, вход отдельный, прямо с улицы, ни вахтёров, ни соседей по коридору. И цена такая, что ты не поверишь.

— Не поверю, — согласилась я. — Где подвох?

— Почему сразу подвох?

— Потому что «ты не поверишь» про цену говорят ровно перед подвохом. Я сама студентам такие задачи давала: условие красивое, а в последней строчке — минус.

Сашка вздохнул, как сапёр перед последним проводком.

— Полуподвал.

Слово упало между нами, как ложка на кафель. Подвалы у меня с некоторых пор шли отдельной статьёй. В последний меня занесли без памяти, а выбиралась я из него через окно — и нога до сих пор напоминала, чем это кончилось. Я и сама не заметила, как подобрала её под табуретку. Сашка, конечно, всё увидел.

— Полу-, малыш, — сказал он уже без всякой улыбки. — Половина над землёй. Это разница.

— Ага, — хмыкнула я. — Как между «полуживой» и «полумёртвый». Огромная.

Воображение у меня работает быстрее совести, и полуподвал я уже видела во всех подробностях: трубы под потолком, ржавые потёки по углам, лампочка на шнуре, мыши, прописавшиеся там ещё при Брежневе, и запах — кислый, подвальный, от которого у меня теперь сводило затылок.

— Сырой? — спросила я.

— Сухой. — Сашка поднял палец. — В объявлении так и написано, большими буквами: «СУХОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». И хозяин по телефону божился. Сам я там ещё не был, так что объявлению с хозяином верю ровно наполовину.

— А окна там есть? Или будем как кроты?

— Окна обещали, какие — не спрашивал. — Он помолчал. — Зато смотри, малыш, что получается. К частному сыщику люди не за кофе ходят. Человеку с бедой не нужно, чтобы вахтёрша записала его в журнал, а секретарша из соседнего офиса потом всему этажу рассказала, к кому он ходил. Свернул с тротуара, спустился — и нету его, для нашего дела лучше не придумаешь.

Возразить на это было нечего, и я разозлилась: терпеть не могу, когда возразить нечего.

— Ладно, — согласилась я. — Смотрим. Только вместе. Ты, Шерлок, человек увлекающийся: тебе цена понравилась, а мне там с тобой сидеть.

— Вместе, — кивнул Сашка. — Вот Вальку выпишут, устроим — и поедем. Хозяин подождёт. Что-то мне подсказывает, очереди к нему нет.

— Вот это меня и пугает, — призналась я.

Вальку выписали через неделю после меня. С ним всё устроилось быстрее и проще, чем я думала, — если не считать того, что «просто» в нашей истории всегда стоит дороже любого «сложно». Возвращаться в комнату, которую он снимал у Клавдии Фёдоровны, друг не мог — это понимали все, но вслух не произносил никто. Туда, где тебя годами поили чаем с клюквенным вареньем, а потом на этой же кухне проломили голову квартирной хозяйке, не возвращаются. Да и дверь туда была опечатана: место преступления как-никак. Сашка решил вопрос с жильём в своём фирменном стиле — между делом, без единой торжественной ноты.

— Поживи у меня, — предложил он Вальке, выкладывая на стол ключи от своей жёлтой квартиры в Царицыне. — Я всё равно теперь это... по другому адресу прописан. Фактически.

— По какому же? — уточнила я, хотя прекрасно знала по какому: с моей выписки Сашка ночевал у меня куда чаще, чем у себя.

— По месту дислокации сердца, — отрезал он. — Не придирайся к старшему по званию.

Возражать против такой военной топографии я не стала. Мы оба старательно делали вид, что ничего не происходит. И оба, чего греха таить, знали, что врём. Совместный быт мы осваивали, как новую дисциплину — без учебника и без экзамена в конце. Выяснилось, что бывший следователь раскладывает носки на батарее ровными рядами, с интервалом, как вещдоки на столе, и очень обижается, когда я называю это парадом мокрых улик. Что Себастьян считает диван военным трофеем и по вечерам выживает с него Сашку. Тот отступает на кресло, уверяя, что ему там удобнее. И что я, оказывается, умею шипеть. Двадцать восемь лет прожила — и не знала.

Вальку мы отвезли в Царицыно в субботу. Сашка таскал его сумки, показывал, где что лежит, был сама любезность — только любезность эта выходила у него какая-то слишком старательная, как у отличника, который вызубрил билет и теперь боится сбиться. Между ними висела неловкость — тонкая, как папиросная бумага, почти невидимая, но я-то видела. Мой бывший следователь, входивший когда-то в квартиры к убийцам, не моргнув глазом, рядом с Валькой всё время словно решал в уме задачу, которую ему никто не задавал. И решить не мог.