Незабудки

Лина Красносельская

Незабудки

«И у мертвых, безгласных,

Есть отрада одна:

Мы за них не осудим

Того, кто выжил…»

А. Твардовский, «Я убит подо Ржевом»

Пролог

Катя:

Чем старше я становилась, тем больше бабушка Валя напоминала мне музей. Тихий, запылённый, с табличками «Не трогать» на самых важных экспонатах. Её прошлое было как сундук на антресолях – все знали, что он есть, но никто не решался достать.

Пока однажды не случился потоп.

В тот день ливень хлестал так сильно, что вода просочилась через потолок. Мы с бабушкой спешно перетаскивали коробки со старого чердака, и вдруг одна из них разорвалась в моих руках. На пол высыпались потрёпанные тетради, фотографии и… засушенный цветок незабудки.

Я подняла пожелтевший снимок. Две девочки-близняшки в одинаковых платьях смотрят в объектив. На обороте надпись: «Лида и Валя, 1940»

Я точно видела это лицо – точнее, половину этой фотографии. В нашем семейном альбоме хранилась та же фотография, но обрезанная пополам.

– Бабушка? – я обернулась.

Она уже стояла за мной, бледная, сжимая в руках тот самый цветок.

– Так ты всё-таки нашла, – прошептала она. – Теперь я должна рассказать всю правду.

На раскрытой странице дневника детским почерком было выведено:

«Сегодня я проснулась, и Вали не было. Я подумала, что теперь я – это мы».

Глава 1. Когда детство пахло яблоками и счастьем

Валентина:

Наше детство пахло корицей. По субботам мама пекла пирог с яблоками, и весь дом наполнялся тёплым ароматом. Мы, как голодные воробьи, крутились у печки, пока мама не разрешала облизать ложку с остатками теста.

– Кто первый угадает секретный ингредиент? – поддразнивала она.

– Мёд! – кричала я.

– Яблоки! – перебивала сестра.

Мама смеялась, а её руки – сильные, нежные – разминали тесто. Эти руки могли всё: заштопать разорванное платье, вывести чернильное пятно, нежно погладить по голове перед сном.

Близнецы. Две Валечки.

Мы были похожи как две капли воды – светлые косы, одинаковые синие глаза. Лишь одна деталь выдавала сестру с головой – крошечная родинка на левой щеке, похожая на маковое зёрнышко. Когда она смеялась, родинка подпрыгивала, будто живая.

– Это чтобы вы не запутались, кто из вас кто, – шутил папа, целуя нас перед сном.

Но мы и без родинки знали: я была тихоней, любила сидеть на кухне и слушать, как мама читает вслух. Сестра – настоящий ураган в платьице! Она могла залезть на самую высокую берёзу во дворе, а потом, раскачиваясь на ветке, кричать мне:

– Давай сюда! Не бойся!

Над кроватями висела маленькая икона Божией Матери – семейная реликвия. Однажды, в четыре года, я швырнула в неё деревянным кубиком, осталась трещинка в левом углу. Мама не ругалась, только вздохнула:

– Богородица простит. Она знает, что дети – это маленькие варвары.

А на пятилетие папа подарил нам серебряные кулоны с гравировкой наших имён. Мы поклялись никогда их не снимать.

– Чтобы не потеряться, – серьёзно сказала сестрёнка, застёгивая цепочку на моей шее.

Последний мирный день

21 июня 1941 года. Мы устроили цирк во дворе: натянули между липами верёвку, нацепили папины шляпы. Джек, наш рыжий пёс, крутился волчком, пытаясь поймать хвост. Мама сняла нас на новый фотоаппарат – две смеющиеся девочки в одинаковых ситцевых платьях, между ними Джек в бумажной короне. Вечером мы ели малиновое варенье прямо из банки.

– Завтра пойдём на речку! – сказала я.

Мы не знали, что это наш последний общий «завтра».

Глава 2. Страницы прошлого

Катя:

Я сидела на бабушкиной кухне, перелистывая пожелтевшие страницы. Тетрадь в клеёнчатой обложке пахла старыми чернилами и чем-то неуловимо сладким – может, малиновым вареньем? Будто само время сохранило аромат того лета.

Выдержка из дневника (1939 год):

"Сегодня Валя разбила мамину любимую чашку. Сказала, что это я. Я не стала спорить, потому что у Вали уже три двойки за неделю, а у меня все пятёрки. Мама вздохнула: «Ну, Лидочка…» – и дала мне пряник. Валя потом отдала мне свой. У неё веснушки на носу становятся ярче, когда она виновата."

Я провела пальцем по неровным строчкам, выведенным детской рукой. «Бабушка Валя – двойка?» – не верилось. Та самая женщина, которая могла одним взглядом остановить любого хулигана во дворе… У меня в голове возникала путаница.

Дневник (1940 год):

"Папа принёс две коробки! В моей – карандаши «Ленинград», в Валиной – такие же, но ещё и точилка. Я сначала расстроилась, но Валя тут же отдала мне точилку. «Ты же художник». Мы разрисовали весь коридор. Мама ругалась, папа смеялся, а картинку в кулинарной книге обвёл яркой рамкой."

За окном шумел дождь, а я представляла их – двух белокурых девчонок, орущих от восторга. Совсем не таких, какими они смотрели на меня с парадного фото – серьёзные, в накрахмаленных платьицах.

Самый последний мирный день (21 июня 1941 года):

"Сегодня был лучший день! Валя научилась делать сальто, и мы устроили цирк. Джек (он у нас теперь укротитель львов) порвал штаны дяде Стёпе, когда тот нёс молоко. Мама сняла нас на папин фотоаппарат. Она специально одела нам одинаковые платья. Только у Вали бант криво завязан, как всегда. Завтра пойдём на речку, если не будем наказаны за дядю Стёпу."

Страница оборвалась. Дальше – пятно. Чай? Слёзы? А потом – уже совсем другой почерк, угловатый, торопливый:

"22 июня. Нас разбудил гул. Мама плачет. Папа ушёл с чемоданом. Валя говорит, это ненадолго…"

Я закрыла тетрадь. На обложке выцвели буквы: «Дневник Лидочки Смирновой».

Бабушка стояла в дверях, сжимая в руках ту самую икону с трещиной.

– Ты теперь знаешь, какими мы были до того, как… – она не договорила.

– До того, как мир перевернулся, – закончила я.

Глава 3. Последнее утро

Валентина:

Тот день начался как обычное летнее утро. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, рисуя золотистые узоры на половицах. Воздух в спальне был тёплым и сладким от запаха цветущих лип. Я проснулась. Рядом спала сестра. Я лежала с открытыми глазами, наблюдая, как пылинки танцуют в солнечном луче.

На кухне пахло топлёным молоком и свежим хлебом. Мама стояла у плиты, её привычные движения были отточены годами – мешать кашу по часовой стрелке, поправлять выбившуюся прядь волос тыльной стороной ладони. Папа чистил ботинки у порога. Радио в углу тихо шипело.

Потом всё изменилось.

Голос диктора резал воздух металлическими интонациями. Мама замерла с ложкой в руке, её пальцы разжались, и ложка упала, звеня, разрезая тишину неприятным, заунывным звоном. Этот звук стал последней нотой мирной жизни.

Папа молча поднялся. Его лицо стало чужим и строгим. Он ушёл, не сказав ни слова, а вернулся через час. Я помню, как он быстро собрал вещи. Его движения были резкими, будто он готовился к этому много лет.

– Это ненадолго, – сказал он, целуя нас в макушки. Его губы были сухими и тёплыми. – Берегите маму.

Дверь захлопнулась. Мы переглянулись. В глазах сестры я увидела то же, что чувствовала сама: это просто очередные папины учения. В прошлом году он тоже уезжал на месяц. Вернётся с гостинцами, будет рассказывать смешные истории за ужином.

Мама стояла у окна, сжав в руках край занавески. Её плечи были неестественно прямыми, будто она боялась пошевелиться. Я подошла и прижалась к ней, чувствуя знакомый запах духов.

– Он же вернётся? – спросила я.

Мама кивнула, но не обернулась. За окном Джек гонялся за бабочкой, совершенно не подозревая, что мир уже изменился навсегда.

Глава 4. Из дневника бабушки.

Катя:

Сегодня читала бабушкины записи о 22 июня 1941 года. Она описывает этот день с такими бытовыми подробностями, будто подсознательно пыталась сохранить в памяти каждую мелочь последнего мирного утра.

Выдержка из бабушкиного дневника:

"Утро было солнечным. Сестра спала, прижавшись ко мне боком. На кухне пахло молоком. Папа чистил ботинки, мама варила кашу. Потом вдруг радио, и ложка выпала у неё из рук…"

Читаю и пытаюсь представить: обычная семья, обычное утро. Никто ещё не знает, что через несколько часов всё рухнет. Бабушка пишет, как папа вернулся с чемоданом, быстро собрал вещи и ушёл. Как они все думали – это ненадолго.

Сейчас мы знаем, что это «ненадолго» растянулось на четыре года. Что её отец погиб где-то под Смоленском в том же 41-м. Что последнее мирное утро действительно стало последним – они больше никогда не были все вместе в этом доме.

"Мама стояла у окна. За окном Джек гонялся за бабочкой…"

Именно эта деталь – про пса, гоняющегося за бабочкой, – растрогала меня больше всего. Мир рушится, а собака продолжает играть. Жизнь ещё не знает, что она уже стала «довоенной».

На полях её дневника я нашла карандашную пометку, сделанную уже в наши дни:

"Катюша, я сохранила эти дневники для тебя. Если будешь это читать – знай, что мы тогда все думали, что это ненадолго. Даже папа, даже мама. Война казалась чем-то далёким, невозможным…"

Сижу в её кухне, пью чай из бабушкиной любимой кружки и думаю: а ведь мы тоже живём, считая, что всё «ненадолго». Что кризисы, пандемии, даже войны где-то там – это просто временные неудобства. А потом вдруг оказывается, что «временное» становится новой реальностью.