Спокойной ночи, Уолт

Lim Limonka

Спокойной ночи, Уолт

Глава 1. Воскресенье

Я проснулся от вкуса.

Не от будильника — будильник у меня стоит на 7:15 даже по воскресеньям, потому что режим есть режим, а если позволить себе один раз, то потом не остановишься. Не от света: в начале ноября в Холлоу-Крике свет приходит поздно и нехотя, как должник. Я проснулся от того, что во рту у меня лежала монета.

Так мне показалось в первую секунду. Будто кто-то, пока я спал, положил мне на язык старый медный цент, и он успел нагреться и раствориться. Металлический, кислый, густой вкус — он стоял не только во рту, но и в горле, и, кажется, даже в носу.

Я сел на кровати и провёл языком по зубам. Все на месте. Дёсны слегка ныли, как после слишком жёсткой зубной щётки.

Часы на тумбочке показывали 7:09. Я проснулся раньше будильника. Такого со мной не случалось лет десять.

Я выключил будильник, чтобы он не зазвенел зря, и только тогда заметил пятно.

Оно было на подушке — там, где лежала моя щека. Бурое, с неровными краями, размером примерно с ладонь. Подсохшее по краям и чуть темнее в середине. Я смотрел на него довольно долго. Потом потрогал пальцем. Наволочка была жёсткой, как картон.

«Дёсны, — сказал я себе. — Это дёсны, Уолтер».

Я прочитал в одной статье, что кровоточивость дёсен в зрелом возрасте — частое явление. Недостаток витамина C. Стресс. Слишком сильный нажим щётки. Конец квартала, отчёты, налоговые декларации, которые клиенты, как всегда, принесли в последний момент. Всё сходилось.

Но пятно было большим. Слишком большим для дёсен.

Я снял наволочку, свернул её пятном внутрь и отнёс в ванную. Положил в раковину, залил холодной водой — горячая закрепляет белок, это знает любой, кто живёт один и сам стирает. Вода сразу порозовела.

Я поднял голову и посмотрел в зеркало.

Мне тридцать восемь лет. Меня зовут Уолтер Грин. У меня редеющие светлые волосы, которые я стригу в одной и той же парикмахерской на Мэйн-стрит каждые четыре недели, очки в тонкой оправе и лицо, которое люди забывают, едва отвернувшись. Я не жалуюсь. Мне так удобнее.

В зеркале было обычное моё лицо. Немного бледнее, чем обычно, пожалуй. Под глазами тени, будто я не спал. Хотя я спал. Я лёг в 22:30, как всегда, и проспал до... до сейчас.

Я открыл рот и наклонился ближе к зеркалу.

В уголке губ, в складке, засохла тонкая бурая полоска. Я потёр её пальцем. Она отошла не сразу.

Я почистил зубы. Потом прополоскал рот. Потом ещё раз почистил зубы — дольше, тщательнее, пока щётка не стала розовой. Железный вкус не ушёл. Он стал слабее, но остался где-то в глубине, под языком, как воспоминание о чём-то, чего ты не помнишь.

* * *

По воскресеньям я завтракаю в 7:45.

Два тоста из цельнозернового хлеба, тонкий слой масла, одно яйцо всмятку — четыре минуты ровно, по таймеру. Чёрный кофе. Я ем за кухонным столом у окна, откуда видно задний двор, общий для обеих половин дома, ржавые качели, которые никто не убирает с тех пор, как здесь жили дети, и край леса за забором.

Лес в Холлоу-Крике везде. Он подступает к городу со всех сторон, как вода к острову, и по утрам из него выползает туман. Сегодня туман был густым, молочным, и качели в нём казались нарисованными.

Я разбил ложкой верхушку яйца.

Желток был жидким, ярким, тёплым. И вдруг мне стало тошно. Не от вида — от запаха. Яйцо пахло... ничем. Пустотой. Как пахнет картон или вода из-под крана. Я сидел над ним с ложкой в руке и понимал, что не хочу его. Совсем. Я хотел чего-то другого, но не мог понять чего.

Я съел тосты. Яйцо выбросил. Такого со мной тоже не случалось — я не выбрасываю еду.

Кофе показался безвкусным. Железо во рту перебивало всё.

* * *

В 9:00 в дверь постучали.

Я знал, кто это. В 9:00 по воскресеньям всегда стучит миссис Холлоуэй.

Она живёт за стеной, во второй половине дома, уже тридцать с лишним лет — гораздо дольше, чем я. Её муж, Гарольд, умер задолго до того, как я въехал, но она до сих пор говорит о нём так, будто он вышел в магазин. Ей семьдесят восемь. Она маленькая, сухая, с голубоватыми кудряшками, которые делает себе сама, и с голосом, который с годами стал тонким и звонким, как у девочки.

Каждое воскресенье она приносит мне пирог.

Я открыл дверь. Она стояла на крыльце в вязаной кофте поверх ночной рубашки, в резиновых сапогах, и держала обеими руками тарелку, накрытую клетчатым полотенцем. У её ног тёрся Пиклз — огромный рыжий кот с порванным ухом и мордой человека, который всё про тебя знает.

— Доброе утро, Уолтер, — сказала она. — Яблочный. С корицей, как ты любишь.

Я никогда не говорил ей, что люблю яблочный с корицей. Но она так решила лет пять назад, и с тех пор я его люблю.

— Доброе утро, миссис Холлоуэй. Спасибо. Не стоило.

— Стоило, стоило. Ты совсем ничего не ешь, я же вижу. Худой, как Гарольд перед... — она махнула рукой, не договорив. — Возьми, пока горячий.

Я взял тарелку. Из-под полотенца шёл тёплый запах теста, яблок, корицы. Хороший запах. Правильный.

И он тоже был мне не нужен.

Пиклз поднял на меня жёлтые глаза, выгнул спину и вдруг зашипел. Тихо, коротко, прижав порванное ухо. Потом развернулся и ушёл за угол дома, задрав хвост.

— Пиклз! — миссис Холлоуэй всплеснула руками. — Да что с тобой? Он тебя всегда любил. Не понимаю, что на него нашло.

— Наверное, погода, — сказал я.

— Наверное, — согласилась она, но смотрела вслед коту с беспокойством. Потом снова повернулась ко мне, и лицо её стало хитрым, как у школьницы, которая знает секрет. — А ты, милый, у нас, оказывается, гуляка.

— Простите?

— Опять поздно вернулся ночью, — она погрозила мне сухим пальцем. — Я всё слышу, у меня бессонница. Половина третьего, не меньше. Дверь хлопнула, потом ты долго воду лил. Я уж подумала, не случилось ли чего.

Я стоял с пирогом в руках и не мог ничего ответить.

— Я никуда не выходил, — сказал я наконец.

Она засмеялась — легко, без тени сомнения, как смеются над хорошей шуткой.

— Ну-ну. Дело молодое. Ты не думай, я не осуждаю. Гарольд тоже, бывало... — она снова махнула рукой. — Ешь пирог, Уолтер. И одевайся теплее, туман сегодня злой.

Она ушла к своей двери, шаркая резиновыми сапогами, и на пороге ещё раз позвала:

— Пиклз! Кис-кис-кис!

Кот не пришёл.

* * *

Я закрыл дверь и поставил пирог на кухонный стол, рядом с остывшим кофе. Сел.

Опять, сказала она. Опять поздно вернулся.

Я не выходил из дома. Я в этом уверен. Я лёг в 22:30, как всегда. Я помню, как выключил свет. Помню, как поправил одеяло. Помню... больше ничего не помню. Но так и бывает, когда спишь. Ты не помнишь сон, если он без снов.

Старая женщина. Бессонница. Она слышит, как хлопают двери у соседей через дорогу, как ветер стучит калиткой, и путает. Конечно, путает.

Я встал и пошёл в прихожую.

Моя куртка — серая, непромокаемая, купленная семь лет назад в универмаге в Бангоре — висела на своём крючке. Ботинки стояли на коврике носками к стене, как я их ставлю всегда.

Я взял правый ботинок и перевернул.

В рифлёной подошве застряли комки земли. Тёмной, влажной, лесной, с мелкими рыжими иголками. Земля ещё не успела высохнуть.

Вчера я весь день был дома. Вчера была суббота, и я сверял выписки по счетам лавки Кесслера, и пил чай, и в 22:30 лёг спать.

Я поставил ботинок обратно — носком к стене. Ровно. Как всегда.

Потом вернулся в ванную, где в раковине отмокала наволочка. Вода за это время стала совсем красной. Я смотрел на неё и чувствовал, как во рту снова поднимается вкус — железный, тёплый, густой.

И самое страшное было не в пятне. Не в земле на подошве. Не в коте, который шипел на меня так, будто увидел за моей спиной кого-то другого.

Самое страшное было в том, что вкус мне нравился.

Глава 2. Мелочи

В понедельник волосы остались на расчёске.

Не один-два, как бывает у любого мужчины после тридцати пяти. Целый клок — светлый, мягкий, спутанный, будто его сняли с головы, как снимают шапку. Я стоял над раковиной и вертел расчёску в руках, а волосы висели на зубьях и чуть шевелились от сквозняка из приоткрытого окна.

Я провёл ладонью по голове. Под пальцами всё было как обычно. Никаких проплешин. Я посмотрел на ладонь — на ней лежали ещё волосы. Пять, шесть, десять.

Стресс, сказал я себе. Конец квартала. Авитаминоз. Ноябрь в штате Мэн — это авитаминоз в чистом виде, у нас солнце видят по праздникам.

Я собрал волосы в бумажную салфетку, скомкал и выбросил в мусорное ведро. Потом подумал и вынес ведро на улицу, хотя оно было заполнено едва на треть.

Наволочку я так и не отстирал. Пятно побледнело, но осталось — коричневое, похожее на карту какой-то страны. Я выбросил её тоже.

* * *

Контора «Бриггс и партнёры» занимает второй этаж кирпичного дома на Мэйн-стрит, над химчисткой. Партнёров у мистера Бриггса нет уже лет пятнадцать, но вывеску он не меняет — говорит, клиенты к ней привыкли. Нас в конторе трое: сам Бриггс, который приходит к одиннадцати и уходит к трём, секретарша Донна и я.

Я веду отчётность двадцати двух местных предприятий. Заправка Харрисона. Пекарня «Утренняя звезда». Мотель «Сосны». Аптека «Даффи». Мясная лавка Кесслера.

Я люблю цифры. Это не поза и не попытка казаться интереснее. Я правда их люблю. Цифры не врут, не хлопают дверью в половине третьего ночи и не шипят на тебя из-за угла. Если в колонке не сходится — значит, ты где-то ошибся, и ошибку всегда можно найти. Надо только быть внимательным.

— Доброе утро, Уолт, — сказала Донна, не отрываясь от телефона. — Ты сегодня какой-то зелёный.

— Доброе утро. Плохо спал.

— Все плохо спят. Ноябрь, — сказала она так, будто это всё объясняло. Может, и объясняло.

Я сел за свой стол у окна, открыл папку с выписками лавки Кесслера и начал сверять.

Поставки говядины от фермы Лэнгстонов. Свинина из Огасты. Курица. Баранина — немного, к праздникам. Продажи за октябрь. Всё было аккуратно, Кесслер — один из немногих моих клиентов, кто сдаёт документы вовремя. Я двигался по колонкам ручкой, как всегда, строчка за строчкой.

Потом я поднял голову и посмотрел на часы над дверью.

Было 13:40.

Я начал в 9:10. Я помнил это точно, потому что, садясь, посмотрел на часы — я всегда смотрю. И я был уверен, что прошло минут двадцать. Ну, сорок. Но не четыре с половиной часа.

Я опустил глаза на бумаги. Ручка лежала на третьей строчке первой страницы. На той самой, где я начал.

За четыре с половиной часа я не сделал ничего.

— Донна, — сказал я, и голос прозвучал хрипло. — Я... я выходил куда-нибудь?

Она подняла на меня глаза — подведённые синим, удивлённые.

— В смысле?

— Я сегодня выходил из конторы?

— Не-а. Ты сидел и смотрел в окно. Я ещё подумала, что ты влюбился, — она хихикнула. — Часа три так сидел. Ты в порядке, Уолт?

— В порядке, — сказал я. — Просто устал.

Я посмотрел в окно. Внизу, через дорогу, на углу Мэйн-стрит и Элм-стрит стояла мясная лавка Кесслера. Красно-белый полосатый навес, витрина, в которой висели связки колбас, тёмная дверь с колокольчиком. Её было видно отсюда как на ладони.

Я смотрел на неё три часа и не помнил этого.

* * *

Домой я шёл через центр, как всегда. Мэйн-стрит, мимо аптеки, мимо закрытого кинотеатра «Рокси», где уже лет десять висит одна и та же афиша, потом налево на Элм-стрит. Темнело. В ноябре в Холлоу-Крике темнеет в половине пятого, и к шести город уже выглядит так, будто наступила полночь.

Лавка Кесслера ещё работала. В витрине горел жёлтый свет, и сквозь стекло было видно, как сам Кесслер — огромный, краснолицый, в белом фартуке поверх клетчатой рубашки — разделывает что-то на колоде. Тяжёлый тесак поднимался и опускался. Поднимался и опускался. Я слышал глухие удары даже через стекло.

Я проходил мимо этой лавки каждый день много лет. Обычно я ускорял шаг. Запах сырого мяса, крови и опилок, который вытекал из её дверей, всегда вызывал у меня лёгкую тошноту. Я даже не ем говядину — только курицу и рыбу.

Сегодня я остановился.

Дверь лавки была приоткрыта, и запах шёл оттуда тёплой волной. Сырое мясо. Кровь. Холодный жир. И что-то ещё — сладковатое, глубокое, как запах земли после дождя.

Мне не было противно.

Мне было хорошо.

Я стоял на тротуаре и дышал этим запахом, и рот у меня наполнялся слюной так, что пришлось сглотнуть. Раз. Другой. Под языком снова проснулся железный вкус, и вдруг он оказался не чужим — он оказался ответом. Как будто тело спрашивало о чём-то с самого утра, а теперь получило ответ.

Колокольчик над дверью звякнул.

— Уолт! Ёб твою мать, вот это гости!

Кесслер стоял в дверях, вытирая огромные красные руки о фартук. Фартук был в розовых разводах. От Кесслера пахло так же, как от лавки, только сильнее.

— Добрый вечер, мистер Кесслер.

— Да какой я тебе, нахер, мистер, — он расхохотался, и его смех был таким же громким, как удары тесака. — Двадцать лет мои бумажки перекладываешь, а всё «мистер». Ты чего стоишь-то? Зайти хотел?

— Нет, я просто...

— Просто нюхал, — сказал Кесслер, и смех у него вдруг кончился. Он смотрел на меня маленькими светлыми глазами из-под рыжих бровей. Смотрел внимательно, как смотрят на градусник. — Вижу я, как ты нюхал. Голодный ты какой-то, Уолт.

— Я... не голоден. Спасибо.

— Ну-ну, — сказал Кесслер точь-в-точь как миссис Холлоуэй вчера. И снова улыбнулся во весь рот. — Слушай, у меня фарш остался, свежий, утром крутил. Выбрасывать жалко. Бери, за счёт заведения. Бери-бери, не выделывайся, говно вопрос.

Он исчез в лавке и через минуту вернулся с пакетом, завёрнутым в белую бумагу и перехваченным бечёвкой. Сунул мне в руки. Пакет был холодным и тяжёлым. Через бумагу проступало розовое пятно.