Осколок тени. Сквозь кварц

Лианелия Маева

Осколок тени. Сквозь кварц

Пролог

В Грейроке тишина всегда была тяжёлой, как бархатные занавеси в кабинете моего отца. В университетской библиотеке она и вовсе казалась вечной, пропитанной запахом старой кожи и воска. Было слышно только собственное дыхание и сухой шорох страниц — звук, который в мои восемнадцать заменял мне шум вечеринок.

Я осторожно перевернул страницу архивного дела, когда воздух в зале вдруг застыл. Это не был сквозняк из открытого окна. Это был холод, который рождается не в атмосфере, а где-то глубоко внутри костей — тягучий, маслянистый и абсолютно чужой. Я замер, чувствуя, как волоски на затылке встают дыбом. Но не успел обернуться. Боль пришла мгновенно — острая, ослепляющая вспышка между лопаток, от которой в глазах на миг потемнело. Я открыл рот, чтобы вскрикнуть, но вместо крика услышал звук. Тонкий, хрустальный звон, словно смычком с силой провели по краю ледяного бокала. Мир вокруг на секунду подёрнулся рябью, как неисправный телевизор, а потом боль резко, неестественно исчезла. Вместо нее пришла пугающая пустота. Я медленно опустился на колени. Странно — я видел свои ноги в серых брюках, прижатые к пыльному ковру, видел свои ладони… но я больше не чувствовал ворса под пальцами.

А потом я увидел себя. Тело медленно завалилось на бок, голова глухо стукнулась о ножку стеллажа, а рыжая челка закрыла глаза. Я стоял всего в полуметре, инстинктивно протягивая руку, чтобы подхватить «себя», но пальцы прошли сквозь собственное плечо, как сквозь густой сизый туман. Я попытался закричать снова, но из горла вырвался лишь тихий сдавленный писк, словно голос был сорван.

Убийца не торопился. Тень в длинном темном пальто медленно наклонилась над моим телом. Я видел только край рукава и кожаную перчатку, сжимающую нож. Ослепительно белая рукоять из гладкой кости казалась единственным ярким пятном в зале. Лезвие же было полной его противоположностью — матово-черное, оно словно впитывало в себя скудный свет ламп, не давая ни единого блика. Человек в тени аккуратно обтер сталь о мой джемпер, любуясь чистотой черного металла. Прежде чем выпрямиться, он поправил маску — театральный оскал из папье-маше, изображающий смеющегося шута. Грубые прорези для глаз казались бездонными провалами, а нарисованная улыбка в полумраке библиотеки выглядела застывшей гримасой издевательства. Маска скрывала всё: мимику, возраст, правду. Только холодный блеск знакомых глаз на мгновение встретился с моим призрачным взглядом, прежде чем убийца спрятал нож во внутренний карман пальто. Никаких следов. Никаких улик. Только я, лежащий на полу, и я, стоящий рядом. Тихие шаги удалялись в сторону выхода. Скрипнула тяжелая дубовая дверь. Я бросился следом, пытаясь схватить нападавшего за рукав, сорвать этот уродливый бумажный лик, заставить его обернуться… Но руки снова прошли сквозь, и я остался один, оказавшись на пустой лестнице.

Снаружи, за высокими окнами библиотеки, Грейрок засыпал в своем викторианском спокойствии. А я стоял в темноте, глядя на свои полупрозрачные руки, и понимал, что застрял с той стороны, где нет ни тепла, ни голоса.

Глава 1. Эрик

Октябрь в Англии пах мокрым углем, табаком и предчувствием беды. За окном Грейрок задыхался в тумане, таком густом, что шпили университетской библиотеки казались призрачными пальцами, царапающими небо. Я сидел на полу на чердаке дома, втиснувшись лопатками в шершавую, пахнущую старой смолой стену и рисовал. Воздух здесь был тяжелым, застоявшимся; он дрожал от низких частот, вырывавшихся из старых колонок. Из динамиков на предельной громкости рвал пространство Брюс Дикинсон — Iron Maiden допевали «Hallowed Be Thy Name». Эпично, мрачно и чертовски громко. Идеально, чтобы не слышать собственных мыслей и скрипа половиц внизу. Я сжимал угольный карандаш. На листе блокнота проступал мой Грейрок — острые шпили соборов, похожие на когти, и туман, который на моих рисунках всегда выглядел как живое, голодное существо. Уголь с хрустом переломился под пальцами.

— Эрик! — голос Софи пробился сквозь гитарное соло. — Спустись, пожалуйста. Инспектор хочет задать пару вопросов.

Его только не хватало. Мой чердак был единственным местом, где я не чувствовал себя экспонатом в кунсткамере. По стенам были расклеены постеры, края которых закрутились от сырости; в углу стоял проигрыватель, заваленный кассетами и вырезками из французских газет. Родители жили в своем солнечном Париже, изредка присылая чеки и короткие записки: «Не позорь фамилию Уайлд». Они не понимали, что в Грейроке сама фамилия Уайлд и была синонимом позора. Я выключил музыку, и тишина ударила по ушам, как физический объект. Спускаясь по узкой лестнице, с каждым шагом я чувствовал, как натягивается невидимая струна напряжения. В гостиной пахло лавандовым чаем, тётя его очень любит. Она сидела в кресле, прямая, как шпиль собора. В свои тридцать два Софи выглядела как утонченная городская ведьма: длинные каштановые волны волос спадали на плечи, а пыльно-зеленые глаза — точная копия моих — горели холодным огнем.

Инспектор Роберт Нэльсон стоял у камина, медленно снял шляпу, стряхнул с неё капли дождя прямо на наш ковер. Он был похож на старую гончую: тяжелые веки, серый мешковатый костюм.

— Любите рисовать углём, мистер Уайлд? Графит трудно отмывается. Почти так же трудно, как кровь. — Нэльсон даже не обернулся.

— Я пачкаюсь только углем, инспектор, — я сел напротив, вызывающе закинув ногу на подлокотник. Он медленно повернулся и взглядом, словно задерживался на каждой детали моей внешности: на заклепках кожаной куртки, на дерзкой ухмылке, на серебряной штанге в моей брови.

— Прошлой ночью было совершенно нападение на Самуэля Эйвери. Сейчас он находится в больнице, в тяжёлом состоянии и коме. — инспектор посмотрел мне прямо в глаза, от чего пошли мурашки по спине.

—Сэм… он в коме? Как? Кто? — прохрипел я и не узнал собственный голос. Ноги мгновенно стали ватными, словно из-под них земля ушла, а мир рухнул. В голове не укладывалось, что кто-то мог навредить самому светлому и обожаемому мальчику города.

Нэльсон стоял по-хозяйски, заложив руки за спину. В его глазах читалось предвкушение: он наконец-то поймает внука «сумасшедшего Джулиана» на горячем.

— Вчера, Эрик. Сразу после заката, — инспектор выдержал театральную паузу и уселся в кресло моего деда. Это было почти кощунство. — Охранник библиотеки нашел Самуэля Эйвери. Скажи, где ты был?

— После заката, говорите? — я медленно выдохнул и более уверенно посмотрел на него. — Какая ирония, инспектор. В это время я как раз пытался доказать сотруднику службы безопасности аэропорта, что мой уголь в кармане — не контрабанда.

— О чем ты болтаешь? — он нахмурился.

— О рейсе AF120 на Париж. Мы с Софи провожали родителей.

—Может вы куда-то отходили? Или звонили кому-либо?— Мой племянник никуда не уходил, мистер Роберт, — голос Софи прозвучал твёрдо. — Весь вечер, с пяти часов, мы были вместе. Сначала здесь, собирали чемоданы, а потом в аэропорту. Нэльсон холодно усмехнулся, даже не взглянув на неё.

— Показания тетки — это трогательно, мисс Уайлд. Но Грейрок знает, что в этом доме всегда умели сочинять сказки.

— Это не сказки, это расписание рейсов, — я не позволю этому ублюдку накинутся ещё и на Софи. — AF120 на Париж. Из-за тумана его задержали почти на два часа. Мы сидели в зале ожидания, прямо под носом у сотрудников аэропорта и камер безопасности.

— Камеры? — переспросил он, и его уверенность на мгновение дала трещину.

— Именно. Камеры, охрана и девушка на стойке регистрации тоже. — отрезала Софи, скрестив руки на груди. —Или вы думаете, что он умеет телепортироваться?

Инспектор замолчал. В комнате стало так тихо, что слышно было, как дождь барабанит по подоконнику. Он наверняка рассчитывал на быстрый признательный допрос.

— А что насчет дня? Похороны вашего деда закончились вроде в 15:30. Прощальный ужин в кругу семьи... — он сделал паузу, многозначительно глядя на Софи. — Были только родственники?

— Нет. Были ещё знакомые дедушки и конечно же смотритель кладбища.

— Есть свидетель, который утверждает, что вы угрожали Самюэлю за несколько дней до инцидента. О чём вы говорили в тот день? — продолжил он, проигнорировав меня.

— Ни о чём. Он что-то спросил, но я сказал держаться от меня подальше. Кто угодно подтвердит, что он и минуты не простоял рядом со мной.

— Мы всё проверим, — процедил Нэльсон, и в этом «мы всё проверим» было столько яда, что хватило бы на весь город. — Грейрок помнит вашего деда, Джулиана. Помнит, как он заколачивал окна в полнолуние и кричал, что тени обрели плоть. Вы — его кровь, Эрик. И в глазах этого города вы — бомба, которая наконец взорвалась в той библиотеке. Запомните, Уайлд: алиби не делает вас святым. Оно делает вас просто очень везучим. Пока что.

— Мне кажется, допрос окончен и вам давно пора идти, мистер Роберт. — твёрдо сказала Софи, вставая со своего кресла. — Мы ещё обязательно увидимся, мистер Уайлд.

Когда тяжёлая дубовая дверь за ним с грохотом захлопнулась, я не выдержал и вскочил, уходя на чердак. Снова врубил музыку — Iron Maiden на этот раз ревели «The Number of the Beast» и сел на пол. Мне нужно было смыть с себя этот липкий взгляд Нэльсона. Я взял блокнот с углём и продолжил рисовать там, где меня прервали. Но в ушах всё еще звенело его: «Грейрок помнит Джулиана». Да как он вообще смеет так отзываться о дедушке? Больной ублюдок. Это тебя нужно изолировать от общества. Обессиленно выдохнув, я откинулся назад и прислонился головой к стене, закрывая глаза. Реальность гостиной начала рассыпаться, сменяясь запахом развороченной земли и мокрого гранита.

* * *

Небо над Грейроком напоминало застиранную простыню — серое, тяжелое, готовое в любой момент пролиться на нас ледяным дождем. Я стоял у края разрытой могилы, чувствуя, как влажный воздух пробирается под косуху, кусая кожу. Похороны великого архитектора Джулиана Уайлда больше походили на тайную встречу заговорщиков. Кроме нас с Софи и моих родителей, у ямы замерли лишь смотритель кладбища, опирающийся на лопату, и пара стариков в поношенных пальто — те самые «близкие знакомые» деда, которые годами не показывались на свет, а теперь стояли, не поднимая глаз, словно боялись увидеть в гробу собственное будущее.

— Постарайся хотя бы сегодня не выглядеть так, будто ты собираешься поджечь этот город, Эрик, — негромко произнес отец. Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к золотым часам на запястье. — Твое лицо и так слишком напоминает им о безумии Джулиана. Просто... не вляпайся в историю, пока нас не будет. Мы и так потратили слишком много сил на твой перевод.

Мать поправила черную вуаль. От нее пахло дорогими парижскими духами, которые здесь, среди запаха прелых листьев и сырой глины, казались мне почти оскорбительными. На родителей даже смотреть не хотелось, и я шагнул вперед, сжимая в кулаке горсть кладбищенской земли и обломок угля. Выдохнул и разжал пальцы. БАМ. Глухой стук о крышку гроба. В тот момент я чувствовал, что хороню не только деда, но и остатки своей связи с родителями. Они улетят, а я останусь здесь — в городе, который точит на меня зубы.В горле стоял колючий, раздирающий ком, и я прошептал так тихо, чтобы больше никто не услышал:

— Спасибо, дед. Спасибо, что научил видеть красоту там, где другие видят лишь уродство. Музыку в линиях чертежа и жизнь там, где другие замечали только холодный камень. Я сберегу всё: твой дом, твою правду и имя. Я не дам им превратить твою память в сухую справку о безумии. Спи спокойно. Люблю тебя.

— Мы должны успеть на рейс, — прошептал отец, отвлекая меня от могилы, едва священник закончил. В его голосе не было скорби, только холодное нетерпение. Для них дед был обузой, странным стариком, чье«безумие» мешало им блистать в Париже.

* * *

Немного успокоившись под грохот гитар, я открыл глаза и подполз к старому сундуку деда. Тяжелый, обитый потемневшей медью и обтянутый потертой кожей, он пах нафталином и сухой травой. Я откинул крышку — петли жалобно взвизгнули. Внутри был хаос из прошлой жизни: пожелтевшие чертежи, связки писем, перевязанные выцветшей лентой, странные медные инструменты. На самом дне я обнаружил шкатулку из темного полированного дерева. На крышке была инкрустация — переплетенные ветви терновника. Внутри шкатулки на черном бархате, блеснул он.Кварц.Кулон, на серебряной цепочке, тонкий ободок серебра сжимал и грани полупрозрачного камня. Я взял камешек, чтобы рассмотреть ближе и наступила тишина. Кассета закончилась. Воздух на чердаке словно стал более плотным.

— Красивый кулончик.

Я замер, и положив кулон, осмотрелся. Никого не было. — Это просто усталость… — прошептал я в пустоту. — Просто чертовски длинный день. Я снова взял кулон, чтобы показать его Софи, поднялся, обернулся и… замер. Рядом со мной стоял Сэм Эйвери. Он казался немного прозрачный. Рыжие, короткие и немного взлохмаченные волосы, светлые голубые глаза и бледная, усыпанная веснушками кожа. На нём был его казалось любимый бежевый джемпер и синие джинсы. Я попятился, задев ногой стопку старых журналов. Они рассыпались с оглушительным грохотом, но Сэм даже не вздрогнул.

— Уайлд... — я вздрогнул от звука его голоса. — Уайлд, не уходи. Пожалуйста... посмотри на меня еще раз.

Я чувствовал, как бешено бьётся сердце, словно пыталось проломить мне