Юмористические рассказы о жизни домашних животных

Лесник Сказкин

Юмористические рассказы о жизни домашних животных

Глава 1 Когда кот – главный в доме

Мы долго думали, кто в нашем доме хозяин. Версий было несколько: я, потому что плачу за интернет; холодильник, потому что к нему все ходят; и кот Барсик, потому что… ну, потому что Барсик.

Барсик появился у нас случайно – как и всё самое судьбоносное. «Просто посмотрим», – сказали мы, заходя в квартиру к женщине с коробкой, из которой торчали уши. Через пять минут Барсик уже сидел у меня на плече, как попугай у пирата, и смотрел на мир с выражением лица: «Ну что, раб, понесли».

С первого дня он установил правила.

Правило первое: кот всегда прав.

Правило второе: если кот не прав – см. правило первое.

Барсик быстро распределил территорию. Кровать – его. Подоконник – его. Диван – тоже его, но «иногда можно и вам, если не мешаете». Моё рабочее место стало его наблюдательным пунктом. Особенно в те моменты, когда я пытался работать: Барсик ложился ровно на клавиатуру, демонстрируя полное понимание того, какие клавиши наиболее важны.

Каждое утро начиналось одинаково. В 5:47 (почему именно это время – загадка, возможно, котов учат этому в специальных школах) Барсик садился мне на грудь. Не прыгал – нет, это было бы грубо. Он опускался, аккуратно, как король на трон. Затем он медленно приближал свою морду к моему лицу и начинал дышать. Просто дышать. В глаза.

Если я пытался притвориться спящим, следовал план «Б»: лапа. Одна. На нос. Лёгкое нажатие – и ты уже не человек, а обслуживающий персонал.

– Ты же ел, – бормотал я.

Барсик смотрел с укором. В его взгляде читалось: «Я ел. Но это было давно. В прошлой жизни. Минут двадцать назад».

Кормление кота – отдельный ритуал. Он никогда не ест сразу. Сначала он нюхает. Потом отходит. Потом снова подходит. Потом смотрит на меня так, будто я лично оскорбил его предков. И только после этого начинает есть – демонстративно, громко, с паузами, чтобы я понял: сегодня он делает мне одолжение.

Особенно Барсик любил гостей. Точнее, любил проверять, достойны ли они находиться в его доме. Одних он игнорировал полностью, проходя мимо с видом аристократа, увидевшего крестьянина. Других – обнюхивал с таким выражением, будто составлял психологический портрет.

Но были и избранные. Тем он позволял себя гладить. Недолго. Ровно три секунды. На четвёртой следовал взгляд: «Вы забываетесь». На пятой – когти. В воспитательных целях.

Со временем мы перестали сопротивляться. Я ловил себя на том, что спрашиваю разрешения:

– Барсик, можно я сяду?

Он молчал.

– Спасибо.

Мы покупали ему игрушки, но он играл с коробками. Покупали лежанку – он спал на инструкции от неё. Купили когтеточку – он точил когти о диван, глядя прямо в глаза, чтобы не было иллюзий.

И всё же… мы его обожали. Потому что вечером, когда день был особенно тяжёлым, Барсик приходил, устраивался рядом и начинал урчать. Не для нас, конечно. Просто так совпало, что мы были рядом. Но в этот момент казалось, что если в доме есть кот, то всё не так уж плохо.

В конце концов, не так важно, кто главный. Главное – вовремя наполнить миску и не забывать своё место в иерархии.

Глава 2 Пёс, который считал себя охранной системой

Когда в доме появился пёс Шарик, кот Барсик посмотрел на него с выражением опытного начальника, которому навязали стажёра. Барсик молча сел на шкаф и оттуда наблюдал за происходящим, время от времени щурясь, словно прикидывал, сколько нервов ему это будет стоить.

Шарик же сразу понял главное: у него есть миссия. Какая – не совсем ясно, но точно очень важная. Он решил, что наш дом нуждается в защите. Причём защите от всего.

Первым под подозрение попал дверной звонок. Каждый раз, когда он раздавался, Шарик взлетал с места так, будто в квартиру вторглись инопланетяне. Лай был громкий, уверенный и слегка истеричный. Он сопровождал каждый шаг гостя: от входа в подъезд (Шарик каким-то образом знал) до момента, когда человек снимал обувь. Только после этого пёс позволял себе успокоиться и начинал радостно вилять хвостом, как бы говоря:

«Ладно, живи. Но я за тобой слежу».

Особенно опасными Шарик считал курьеров. Их он воспринимал как профессиональных преступников, маскирующихся под обычных людей с пакетами. Пока курьер передавал посылку, Шарик стоял рядом, напряжённый, готовый в любой момент пожертвовать собой. Ради коробки с кормом, которую, между прочим, заказали для него.

Окна тоже находились под постоянным контролем. Шарик мог часами сидеть и смотреть во двор. Стоило там появиться кошке, голубю или, не дай бог, пакету, колышущемуся от ветра, как включалась сирена. Мы сначала пытались объяснить:

– Шарик, это просто голубь.

Шарик не соглашался. Голубь был подозрительным. Он ходил. Он смотрел. Он явно что-то замышлял.

Ночью Шарик нёс службу особенно ответственно. Любой шорох превращался в сигнал тревоги. Он тихо рычал, вскакивал, делал круг по квартире и возвращался с видом героя, отразившего атаку. Иногда он будил нас просто чтобы убедиться, что мы живы. И, возможно, чтобы напомнить: «Я тут, вообще-то, работаю».

Самым страшным врагом оказался пылесос. Пылесос был хитрым. Он молчал, а потом внезапно начинал гудеть. Шарик бросался на него с лаем, пытался укусить и одновременно отступал, потому что враг был явно опасен. Барсик в такие моменты сидел на высоте и смотрел с философским спокойствием, как на театр абсурда.

На прогулках Шарик чувствовал себя сотрудником службы безопасности повышенной важности. Он тянул поводок, проверял каждый куст и внимательно нюхал столбы. Иногда он останавливался, смотрел вдаль и принимал серьёзное решение – идти налево. Почему налево? Никто не знал. Но спорить с профессионалом не хотелось.

При всём этом Шарик был абсолютно уверен, что мы – существа беззащитные. Если мы смеялись слишком громко, он подходил и проверял: всё ли в порядке. Если кто-то повышал голос, Шарик вставал между нами, готовый уладить конфликт дипломатически – лаем.

Вечером, устав от охраны, он падал на пол, раскидывая лапы, и вздыхал так, будто за день отразил не меньше трёх нападений. Я гладил его по голове и говорил:

– Молодец. Дом под защитой.

Хвост начинал стучать по полу. Работа была признана.

А Барсик проходил мимо, бросал короткий взгляд и словно думал:

«Охранная система… Ну-ну. Главное – чтобы миску не перепутал».

Так в нашем доме появился второй главный. Вернее, первый помощник главного.

Глава 3 Тайная жизнь хомяка после полуночи

Если вы думаете, что хомяк – это милое, тихое существо, которое днём сидит в домике и ест, а ночью… тоже ест, – значит, у вас просто не было хомяка. Нашего звали Плюш. Имя было обманчивым и, как выяснилось позже, опасным.

Днём Плюш изображал из себя примерного гражданина. Он спал, свернувшись клубочком, иногда лениво высовывал нос и делал вид, что мир его не особо интересует. Максимум – медленно крутил колесо, словно проверяя: «Работает? Ну и ладно». Кот Барсик смотрел на него скептически, пёс Шарик – с уважением. Всё-таки существо за решёткой, а значит, что-то знает.

Но ровно в полночь квартира менялась.

Сначала раздавался тихий шорох. Потом – цок-цок-цок. Это Плюш выходил из домика. Осторожно. Внимательно. Он вставал на задние лапы, оглядывался, будто проверял, не следят ли за ним камеры наблюдения, и начинал действовать.

Колесо превращалось в гоночную трассу. Плюш мчался так, будто от этого зависела судьба галактики. Иногда он останавливался резко, словно вспомнил важную мысль, а потом снова стартовал – без объяснений. Скрип колеса разносился по квартире, и где-то в темноте Барсик открывал один глаз. Шарик вздыхал. Мы переворачивались на другой бок, надеясь, что это скоро закончится. Это не заканчивалось.

Следующим пунктом программы была перепланировка клетки. Плюш таскал опилки, грыз домик, передвигал миску и с деловым видом наводил хаос. Он явно считал себя дизайнером интерьеров, причём таким, который ненавидит старые решения. Всё, что вчера было удобно, сегодня требовало немедленного сноса.

Особое внимание Плюш уделял запасам. Он прятал еду. Потом находил её. Потом снова прятал, но уже в другое место, потому что прежнее казалось ненадёжным. Иногда он набивал щёки так, что становился похож на маленького чиновника, уносящего бюджет в неизвестном направлении.

Однажды ночью мы услышали глухой стук. Потом ещё один. И ещё. Я включил свет и увидел Плюша, который методично бился головой о поилку. Не в истерике – нет. С сосредоточенным видом. Он явно проверял, насколько прочна конструкция. Конструкция не выдержала. Плюш выглядел удовлетворённым.

Самое странное начиналось под утро. Плюш замирал, садился посреди клетки и начинал умываться. Медленно. Вдумчиво. Как человек, который много пережил за ночь и теперь приводит себя в порядок, чтобы снова быть «обычным». К шести утра он уже спал – мирно и безмятежно, словно не устраивал подпольные ночные марафоны.

Утром мы смотрели на него с подозрением.

– Ты вообще спал? – спрашивал я.

Плюш не отвечал. Он ел. Спокойно. Невинно.

Барсик проходил мимо клетки и останавливался. Смотрел долго. Очень долго. Потом уходил с выражением:

«Я знал. Я всегда знал, что он что-то замышляет».

Шарик же подходил, ложился рядом и охранял клетку. От кого – было непонятно. Возможно, от самого Плюша.

Так мы поняли простую истину: если в доме тихо ночью – значит, у вас нет хомяка. Или он просто очень хорошо маскируется.

Глава 4 Попугай, знавший слишком много

Попугай Гриша появился у нас уже взрослым и с репутацией. Хозяйка, передавая клетку, сказала загадочно:

– Он разговорчивый.

Мы улыбнулись. Разговорчивые попугаи – это же мило. Как же мы тогда ошибались.

Первое время Гриша молчал. Он сидел, нахохлившись, и внимательно слушал. Очень внимательно. Настолько, что становилось не по себе. Он не кричал, не свистел, не требовал внимания. Он запоминал.

Через неделю он заговорил.

Начал Гриша с простого:

– Ну чтоооо…

Фраза была произнесена моим голосом. Интонация – один в один. Я вздрогнул и оглянулся, решив, что случайно сказал это вслух. Но я молчал. Попугай смотрел прямо на меня и улыбался. Да, попугаи умеют улыбаться. Особенно когда им есть что сказать.

Постепенно словарный запас Гриши расширялся. Он освоил:

– Сейчас приду

– Кто это там?

– Ну я же говорил!

И самое страшное:

– Иди сюда

Последнюю фразу он использовал исключительно в неподходящие моменты. Например, когда я был один дома и мылся в душе. Или когда ночью кто-то проходил мимо клетки. Голос был мой. Абсолютно мой. Барсик в такие моменты вскакивал, Шарик настораживался, а я испытывал экзистенциальный ужас.

Но настоящий талант Гриши раскрылся, когда в доме появились гости. Он терпеливо ждал, пока разговор дойдёт до личного, а потом внезапно вставлял:

– А я же говорил!

Или:

– Ну конечно…

Гости замолкали. Мы краснели. Гриша был доволен.

Однажды он выдал:

– Денег нет

Причём именно в тот момент, когда мы обсуждали отпуск. Тишина стояла такая, что было слышно, как Барсик осуждает нас мысленно.

Гриша прекрасно различал интонации. Если кто-то повышал голос, он добавлял:

– Спокойно!

Если в доме было тихо, он вздыхал:

– Ну что за жизнь…

Иногда он смеялся. Нашим смехом. Не своим. Это было особенно тревожно.

Со временем мы поняли: попугай знает всё. Он знает, кто поздно встаёт, кто ест ночью, кто говорит «с понедельника начну». Он молчал, когда нужно, и говорил, когда было максимально неудобно. Это было не обучение речи. Это была компрометирующая хроника семьи.

Барсик относился к Грише с холодным уважением. Они редко пересекались взглядами, но если это происходило, между ними словно заключался негласный договор о взаимном молчании. Шарик же боялся. Потому что однажды Гриша залаял. Очень похоже. И очень неожиданно.

Под конец дня, когда мы выключали свет, Гриша тихо говорил:

– Спокойной ночи

Иногда добавлял:

– Я всё слышу

Мы не были уверены, шутит ли он.

С тех пор в нашем доме старались думать, прежде чем говорить. На всякий случай.

Глава 5 Как кошка научила меня терпению

Кошку звали Мотя. Имя ей совершенно не подходило, потому что в нём было слишком много нежности и слишком мало предупреждения об опасности. Мотя была маленькой, пушистой и обладала характером опытного психолога, который решил провести со мной длительный эксперимент.

Первый урок терпения начался с двери в ванную. Как только я её закрывал, Мотя тут же понимала: происходит что-то важное. Она садилась снаружи и начинала мяукать. Не громко – нет. Жалобно. Так, будто я бросил её одну в этом жестоком мире без объяснений и завещания.

Если я не реагировал, мяуканье переходило в скребление. Если и это не помогало – в драматическую паузу. Полная тишина. Именно в этот момент я начинал волноваться. Я открывал дверь – и Мотя спокойно сидела рядом, умывалась и смотрела на меня с выражением:

«Ну вот. Так бы сразу».

Второй урок был посвящён ожиданию еды. Мотя никогда не просила прямо. Она присутствовала. Садилась на расстоянии ровно в один метр и смотрела. Не мигая. Не осуждая. Просто смотрела, словно изучала мой внутренний мир и делала выводы.

Проходило пять минут. Десять. Я начинал нервничать. Казалось, что если я не встану и не насыплю корм прямо сейчас, этот взгляд останется со мной навсегда. В итоге я сдавался. Мотя подходила к миске, нюхала… и уходила. Потому что ещё не время. Урок засчитан.