Леонид Могилев.

Футбол в зрелом возрасте



скачать книгу бесплатно

© Леонид Могилев, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2017

© А. Веселов, оформление, 2017

* * *

Первый сон Мокрякова

Этот стол Мокрякову привезли давным-давно из Тарту, который вообще-то Юрьев, но многое в мире называется не своими именами и несет в себе иное, зачастую противоположное предназначение. Например, тот же Таллин пишется с одной «н» и вообще-то, называться должен Колыванью. На закате коммунизма в Колыванской волости делали неплохую мебель. Только и всего.


…Тогда, еще при большевиках, на заре всего того, что так много и радостно обещало, даже уже обозначало, но обернулось огоньками гнилушек на болоте возле кладбища, c которого хорошо виден башенный кран над ближайшей новостройкой, они снимали своим кооперативом квартиру-трешку на проспекте Ветеранов, сидели на табуретках и макетировали то самое будущее, в котором эти самые краны, подобно лестницам в небо, звали вперед, и вверх, и даже, может быть, к звездам. Как теперь принято говорить, создавали виртуальную матрицу. И вот потом, когда «упали» первые деньги, настоящие и легкие, затеялся переезд в тот первый настоящий офис, и специально был послан толкачок в Тарту. Прежде он в Ригу заехал, но с «красными стрелками» как-то не сложилось. Теперь и слово такое – «толкачок» – можно найти только где-нибудь в орфографическом словаре, производственном советском романе, а то еще краше – на «Википедии». Тем не менее, мебель эстонская была тогда не на слуху, но вместе с тем по разовым заказам делали ее и для большой Москвы. То есть ручная почти была работа, штучные партии – витрина штучного социализма.

Тарту тогда был для граждан понятней и ближе, чем Румыния, но такого стола, какого хотелось Мокрякову, и там не было. Может быть, в самой Румынии было, а у нас – разве только у вождей. Тарту непонятней, чем Таллин и даже Пярну, и оттого таинственней. Один Университет чего стоит. А остальным, кроме Мокрякова, в конторе было, в общем-то, наплевать, на чем сидеть и как.

Эскиз желанного реквизита он аккуратно вычертил настоящим паркером на хорошей немецкой бумаге. Бумаги такой была тогда всего одна пачка, и он аккуратно брал по листочку. А паркер…. Он любил все, что было удобно и отличного качества. Как вот и этот стол. Какую угодно мебель можно было теперь в течение дня задумать и получить вскоре, но стола этого, первого и любимого, он не бросил. Кресел переменил несколько и продолжал поиск, выстраивая пространство кабинета, но все эти структурные проекты стояли и лежали на том самом ките, которым был желанный стол. Делали его долго, потом собирали прямо на месте, с эстонской дотошностью, хотя руками русских мастеров. Эстонцы не очень-то любили посещать город Ленинград в те непрочные времена, да и в другие города, в общем-то, тоже. Им здесь всегда было страшновато. Один район города, как вся их непорочная республика. А Москва трепет вызывала мистический, а вовсе не местечковый, такой, какого следовало ждать.

К таким выводам пришел Мокряков после общения со сборщиками мебели.

Внутри стола плавали ящички, удобные, памятливые, вместительные. Этими ящичками можно было управлять, как будто вращать барабан в револьвере. Это в правой части. А в левой – обычные, выдвижные. Мастеров отблагодарил по-царски, конвертами и бутылкой кубанского коньяка. В боксике, куда можно было попасть из кабинета и где он отдыхал, такого коньяка стояла дюжина. Такой же в точности пили вожди. Насчет британской королевы не очень достоверно, но вожди пили. За этим самым коньяком летал другой толкачишка. Тогда дорога не стоила ничего, а всякого сброда снабженческого имелось в избытке. Потом штат подсушится, помолодеет, отвердеет, оскотинится. С молодым скотом спокойней, чем с немолодым человеком.

Мокряков смахнул со стола невидимую пылинку, взял трубку внутреннего телефона, но, подержав ее, положил на место… День сегодня предстоял тот еще. В учреждении появилась ересь. Не было у нее пока четкого определения и местоположения. Как в организме человека селится где-то болезнь и начинает ластиться по ночам, приноравливаться, так нечто непонятное, непривычное и не имеющее диагноза начинает жить своей поганой жизнью…

Еще в кабинете был столик в углу. На нем и монитор с «клавдией», и всякий президентский реквизит. Требовалось сегодня провести одну душеспасительную беседу и осуществить некоторый комплекс профилактических мероприятий. Оперативка в полдень. До нее или после? Призвать и посмотреть в глаза, потом сказать. Или ничего сегодня не решать, а оставить человека в недоуменном ожидании, которое породит брожение умов и дрейф внутри коллектива, разрушение наметившихся скреп и размывание группировок? И сам этот кандидат на слив из парения в эмпиреях спустился бы на грешный паркет, и в голове у него щелкнула бы клеммочка. Далее позвать опять, ближе к вечеру, и оставить одного. Расспросив про жизнь, расслабить. Самому выйти из кабинета, вернуться и… растереть. Или подождать? Решил отложить дело до сиесты. Когда после обеда в мозгах у всех вата. А потом уравновесить ситуацию. Выдать всем экспортную премию, которую не визировал третий день. Паршивая овца вон – и сразу вкусненького. Вот он приказ – лежит в папке желтой на углу стола. Потом последнему подойти к кассе. Получал деньги только там, после всех. То, что ложилось на карточки, дело другое, хозяйское. То, что мимо карточек, то мимо… Там не существовало демократических иллюзий. А после акции вызвать машину – и домой.

Неслышно, без приглашения вошел Карлос. Повернулась на оси дверка, вернулась на место, и вот он – боец невидимого фронта. Он дверь не открывал, он с ней работал.

– Что, Карлуша?

– Павел Иванович.

– Что Павел Иванович?

– Признаков жизни не подает.

– То есть?

– Трубка не отвечает. На службу не вышел, домой не вернулся.

– Ну и что? Впервой? И что тебе Пашка?

– А день рождения у него.

– Правда, что ли?

– А то. В зале накрыто, потом, как договаривались.

– С кем?

– С ней.

– С дурой этой?

– Ну да.

– А я почему не знаю?

– Сюрприз.

– А на хрена ты мне нужен, если возможны сюрпризы?

– Я думал, вы в курсе.

– Это она сказала?

– Да.

– Сучка. А ты поверил?

– Я до вас вчера не дозвонился ни по одной из трех.

Что верно, то верно. Вчера вечером он отдыхал…

…Вечером, вернувшись несолоно хлебавши в офис без Пашки, злобный и усталый, посмотрев на угробленный, но еще остающийся на столах полдник со следами вторжения, отменил и просроченную оперативку. Долго копался в бумагах, не подписал только приказа на премию. Потом вызвал нелояльного сотрудника и долго глумился над ним. Зарабатывали здесь много. Очень много, и потому терпели. Остановив глумление где-то ближе к окончанию, но не завершив, тем не менее отправил жертву на рабочее место. Завтра… Никогда не нужно делать сегодня то, что можно отложить на завтра.

Вызвал машину, заехал на рынок, а не в бутик за розами. Купил их для себя, так как цветы любил, а для легализации покупки подарил жене.


… Мокряков никогда не видел снов. Ну, было когда-то, в детстве посматривал всякое, но уже достаточно давно жил без сновидений и было это как-то отчетливо. Ну мелькнет какая-то безделица, и нет ее. Забыл. И оттого, что привиделось явственное и дурное, проснулся растерянным, с влагой на лбу и на остальных подверженных запотеванию частях тушки. Трубки мобильные на ночь выключал, и, чтобы определить время, отправился через столовую на кухню, определив его по фундаментальным часам с гирьками. Половина пятого. Жена спала у себя. Мокрякову захотелось пойти к ней, под бок прижаться, уснуть, забыть все худое, что было во сне. То есть нарушить регламент. На кухне он достал из холодильника «Полюстровскую», посмотрел на пузырьки и, выпив залпом стакан, посмотрел в окно. Кое-где тоже светились окна. Значит, маялся он не один. Оттого успокоился, вернулся к себе и уснул до положенного срока, забывая привидевшееся.


…Барак приснился Мокрякову. Но не тюремный. Он догадался: то ли артель, то ли шабашка. Он, Мокряков, лежит в нижнем белье на нарах. Причем в подштанниках и рубахе, которых не видел с детства. Родитель такое носил. Более в бараке никого. Повсюду одежда, даже во сне вонючая, на столе банки консервные, в них томатные пятна жира и окурки.

Вошел пахан, или там бригадир. Черт его знает.

– Ты что не со всеми?

– Полежать хочу.

– Мокряк (во как…)! Встань и иди.

Встал и пошел. Как был, в белье.

Вышли из барака. Бригада сидит на бревнышках, курит.

– Значит, завтра ты и ты – шурфы бить. Зенка будет баркас ладить. Тимка за кашевара. А вот Мокряка пошлем на второй участок. Пока пайку привезут, пока мы все здесь закруглим, пусть там все обустраивает. Дней за пять осилит. Полы там гнилые, но рядом я щит видел, почти целый. Куб доски выйдет. Все там вычистишь. Сушняка натаскаешь.

– Не пойду я.

– Чо? Мокряк голос поставил. Да кто тя спросит? Значит, топор возьмешь, хлеба две буханки, бычков, твою… Надо ж было так с харчем влететь.

– Еще бы кого. Я там один головой подвинусь.

– Чо? Опять? Тебе кто слово давал? Ты вот на большак не вернешься потом, что тогда?

А у пахана глаза голубые, ясные…

– Все. Счас отдыхать будем. Махонький наш, Мокряк то бишь в бараке приберется. Потренируется, пусть. Пусть навык обретает. И того… Постирай чего. Вань? Где бак? Куда закинул? Во… постираешь. Правду я сказал?

Мокряков сел на бережку. Бак рядом. Лодка – вот она. Если вниз по течению, до города полста верст. Быстро можно домчать. А там… Только вот нельзя было в город. Почему – не помнил, но знал, что нельзя.

Он набрал воды, понес к бараку. Нужно было распалять костерок, воду греть. За спичками в барак идти. Встал и пошел.

Павел Воронин. Побег

К этому дому я так и не привык. Да и привыкать времени было не очень много – встал и ушел от семьи в течение получаса. Дети поймут, а дура дурой так и останется. Квартира – служебная, просто взял ключи, да и вселился. Вождь посчитал сей поступок временным помрачнением рассудка, хотя договор аренды с правом выкупа все же сунул. Стерпится – слюбится. Главное чтобы на работе все шло, как раньше, и продажи росли. Продавал я точно такие же квартиры, как эта. Строили их другие, а мог бы и сам, тем более, что частенько оказывался на стройплощадке, присматривая и поправляя. Все-таки, советский диплом ПГС на дороге не валяется, а квалификация воителей снижалась стремительно. Все больше мастеров от шуруповерта, все меньше от мастерка. И чтобы развести мешки с сухой смесью прочесть нужно, что на этом мешке написано. А прочесть или не хочется, или затруднительно. Или спереть мешок-другой, развести пожиже. А так нельзя. Это не раствор кондовый. Химия, пропорции, технологии. А больше знать не велено. И кульман больше не нужен – есть «автокад».

Можно, впрочем, работу сменить. Павел Воронин личность в «сегменте» и вне него известная. И построит, и продаст, и купит. Мог бы вообще не работать, «левака» с вождем на пару надаивать, но тот в одиночку наворотит косяков. Экономист в чистом виде – и партнер, и соучредитель. Оторви да брось. Ничему жизнь толком не научила, но его серые схемы все же срабатывали. В этом было партнерство. Иногда такие петли и зигзаги закручивал шеф, что становилось не просто страшно, а мучительно жутко. Всего старался и не знать, надеясь на шефское благоразумие. И надо же… Прокатывало. Все это сейчас крутилось в голове, перематывалось, как пленка в том фотоаппарате, до какого еще не добралась «цифра», выводилось на экранное окошечко. Теперь и фотоаппаратов этих поискать. «Зенит», «Зоркий», «ФЭД»… Цифра… Ни пленку под пальтишком перемотать, ни проявитель с фиксажем разбодяжить… Цифра…

Так плавно перетекло брюзжание о стройке в тупую ненависть к оцифрованному быту. А что цифра? Она выпала сегодня на грани вымысла и смысла и перевоплотилась в число. Сорок девять. А день сегодня какой? Двадцать шестое мая. Вот опять заиграла музыка в мобильниках. Что в одном, что в другом Гершвин. Только по-разному. В одном радостно, в другом не очень. Разные трактовки. Целый вечер выбирал и устанавливал в трубках музыку трущоб в ее вариациях.

В квартире новой диван да шкаф платяной. Ну и как же без телевизора? На кухне джентльменский набор посуды. Все. Временная нора. Реабилитационная палата номер девяносто шесть, корпус один, номер по сей день не помнил. Под окнами шоссе, напротив универсам «Идея». Дальше – «Пятерочка». Еще дальше – «Магнит». Зачем столько их здесь, понятно – район прирастает новостройкой, место застолбили. Свет дневной перетекал в вечернюю колбу, затевал интрижку со светом фонарей, шарахался от света автомобилей и над крышами торговых залов раскрывал дурные крылья.

Сегодня я отправился было на службу, уже почти доехал, почти припарковался, но тут доброжелатель, то есть Катя, предупредила – «Твоя уже пробегала, шеф в заговоре. Все закуплено, садимся на моторы и едем завтракать в “Логидзе”. Потом плавно перемещаемся к семейному очагу, который начинает остывать, подарки богатые».

Я сделал так. Припарковался, как обычно, вышел, помахал всем, кого встретил, а потом свернул за угол, прыгнул в маршрутку, немного погодя вышел, вызвал мотор и… что потом? Потом отключил телефоны.

– Куда? – спросил водила.

– Пес его знает, – ответил я.

– Так заказали в Купчино…

– Как заказали, так и отменили. Езжай, брат. Катай. Праздник у меня. Именины.

– Поздравляю. Азимут хоть укажите…

– Вот твой азимут, брат.

И сто евро положил на видное место.

– Обижаешь. Кататься или кушать?

– Кататься. Накушаться успеем.

– А куда все же?

– Какой сегодня прогноз по пробкам?

– Как обычно.

– Тогда за город.

– А какие варианты?

– Вариантов два. Канонерский остров или Выборг. Можно по токсовской дороге, можно на Новгород Великий. То есть по «мурманке».

– Какой же из Канонерки пригород? Это нечто в городе. Порт. Порт-Артур.

Смело сказано, но в некоторых смыслах близко к истине. А по «мурманке» рано. А вот давно я не был в порту. Паромов не наблюдал.

– Домчим. От Балтики пробок нет.

– Мчи!

Промысел Божий. Не мог знать водитель парка «8888-1-1888» на фордике про мою прошлую любовь. Там, где паромы, общежития, мол, пруд или карьер, прикладной продукт высоких технологий и главное – канал. В первый раз, когда я, еще ничего не совершивший и не думающий совершать, а просто перемещавшийся в пространстве по воле судьбы, казавшейся озорством, увидел нечто многоэтажное и похмельное, входящее в порт, с пассажирами на верхней палубе, глядящими на остров с разными намерениями и помыслами. Это был канал и это был паром. А вдоль канала лещатники с закидухами, где катушка «Балтика», груз и два отвода с поводками. Временно безработные, но ничего в этом мире нет временного. Мне на леща так и не свезло толком. Плотвы немало было взято, окуней, и даже подъязков, и даже сладкого лакмуса водоема – пескаря. А леща толкового – никак. Так, подлещики… Я снова погрузился в длинноту тоннеля, через который при большевиках и после них ходил полтора километра ночами, отскакивая от КАМАЗов и легковух. Все здесь изменилось неузнаваемо: и мусоросжигательный завод, построенный уже без меня, и какие-то другие люди, и незнакомые витрины новых маркетов.

– Был когда на острове? Тебя звать-то как? – спросил я водилу.

– На острове был, и не раз, а звать Гена. Геннадий Федорович.

– Ну вот. «Опять тебе не спится, Гена. / И что-то там ворочается в генах, / Потом придет незрячая заря, / Ты вспомнишь, как в детдоме в Мозырях…» В Мозырях не был?

– Нет. А стихи чьи?

– Так. Вспомнилось.

– Начало хорошее. А потом про что?

– Потом про жизнь нашу скотскую. Дай-ка, Гена, кружок по территории. До озера, мимо автозаправки.

– Даю.

– И скажи диспетчеру, чтобы заказов не планировала. Я тебя заказал.

– Не говори так. Тут недавно расчлененку нашли.

– Где? Какую расчлененку?

– Да еще по телику показывали. Где-то у них ларек был. Полуфабрикаты. Свежее мясо. Деликатесы. Кур просроченных разделывали для шавермы, а деликатесы, похоже, из человечка… Нашли его грамотно расчлененного и разложенного по пакетам. Филейка там, другое все…

– А ты, Гена, не покупай деликатесов. Живи проще…

– А я и не покупаю.

– Стоп. Это что?

– Вроде школа… Была.

– Останови тут. Войду. Подружка тут работала…

– Зайди. Тебя-то как?

– Меня-то? Павел. Штурмом ее брали, что ли?

– Да нет. Обычное дело. Покинули.

Я вошел в школу. Еще два года назад здесь дети учились, звонок звенел, в учительской страсти кипели, ехидство и зависть, обычный производственный процесс. Ну закрыли. Не она первая и не она последняя. Но почему же так нескладно и больно? Пианино разбитое словно бы кувалдой, с вырванными на половину клавишами, доска уцелевшая, со следами последнего урока, трехлитровая пустая банка на подоконнике с осколками стекла и бутылка из под винца. Может быть, тут и забивали мужика на шаверму, тут и расчленяли. Следы кратковременного регулярного пребывания жителей наблюдались всюду. Разбитая мебель хорошо пойдет зимой для костерка, чтобы чайку пачечку вскипятить. А потом завернуться в поролон и попробовать проснуться утром. Кабинет директора. Где вы теперь, уважаемая дама или господин? Не припоминаю, кто здесь был на хозяйстве в последние времена. Похрустывают осколки шприцев под каблуками. Бывшая школа пахнет тленом и смертью. Выйду-ка я отсюда…

Машина ждет. Могла бы и не ждать. Сомнительный пассажир, места те еще. Нет, на месте Геннадий Федорович.

– Ну как? Удовлетворен? – спрашивает он меня.

– Вполне. Куда еще тут люди приезжают из города?

– Сауна «Островок». Все в лиловых тонах.

– Рожи у баб тоже лиловые?

– Не пробовал. Не знаю. Париться будешь?

– Не… Бани ненавижу. Поедем пока на берег. Моря хочу.

И мы поехали, благо тут всего за угол свернуть. Шевелят хоботами краны, паром не наблюдается, жители идут по своим делам. Рыбу ловят, но как-то не массово, а вроде бы сезон.

– А рыбаки где?

– Какие?

– Местные. Тут же было битком. Встать некуда.

– Может, половить хочешь? Сгоняем за снастью…

– Не. Ни мыться, ни ловить. Давай на открытые пространства.

Опять мы у жерла туннеля. Я смотрю на море, Гена вышел из машины, из своего красного «Вольво», и разминается. Ветошку вынул и протирает стекла. Я иду на берег, туда, где сарайки, похожие на эллинги, где камни и лодки в разной степени самодостаточности и горы мусора. Ну да. Теперь, когда добраться сюда можно легко и непринужденно, с шашлыками, с водкой и пивом, разруха пикника на обочине достигла и сих берегов. А вот и рыбаки. На мосту они. Значит, здесь сейчас главное. Я сажусь на бетонный пень и смотрю на ловцов удачи, потом на море и небо, потом опять на рыбаков. А время-то катит к полудню. Поскрипывают круги бытия. Я встаю, собираю вокруг себя коробки из-под сока, бутыли-полторашки, щепки и головешки прошлых кострищ под мангалами. Холод, тьма и разруха. Поджигаю… Горит костерок, лиловится пламя. Если поехать сейчас домой, выпить водки и улечься спать, неминуемо буду найден, разбужен и принужден к торжеству. Выпить нужно прямо здесь. На свежем воздухе. Я иду к Геннадию Федоровичу.

– Ты постой, а я схожу кое-куда?

– Зачем идти? Ехать нужно. Далеко ли собрался?

– Водки купить.

– Так тут общепит есть. Бар.

– На воздухе хочу.

– Хочешь – пей.

Геннадий Федорович открывает багажник, достает оттуда дипломат, а из него перцовую на меду.

– Себе брал.

– Ладно. Попробуем поверить.

Я свинчиваю пробку на «Немирове», делаю большой глоток, возвращаюсь с бутылкой к костерку. Уходит хлад, теплое и доброе возвращается. Гена присаживается рядом.

– Потом куда? Обедать?

– Не. Не хочу.

– Опьянеешь.

– Не, – говорю я и еще прихлебываю из бутылки, – не захмелею. Это совсем другое.

Небо там, где зыбкий призрак Кронштадта или только ощущение призрака. Залив, который все же часть моря или его предчувствие. Кронштадт – место силы. Силы, которой больше нет. Есть та самая призрачная химера. Зыбь и марь. Таджики красят поребрики перед Днем Военно-морского флота. Офицеры пьют в самом дешевом заведении – китайском кафе. Есть еще «купе» возле универсама. Там еще интересней. Мое мысленное проникновение в общепит бывшей военной крепости прерывает Геннадий Федорович.

– Здесь еще развалины есть.

– Какие, Гена?

– ТЭЦ. То еще место. Поедем смотреть?

– Поедем. Заросли здесь романтические. Приятно мимо них ехать. И жить среди них. Прямо графские развалины.

– Может, все же в баню?

– Хочешь в баню?

– Хочу.

– Не. Сейчас поедем отсюда. Давай еще кружок. Не скоро буду здесь еще, а может быть, и никогда. Поедем.

– Сам-то чей? Питерский?

– Кунцевский. Когда-то городок был, а теперь Москва зажрала. Засосала через метрополитен. У него кишки длинные. Внутри тепло, по стенкам картинки красивые.

– Ветки.

– Да нет кишки. Пропустит – и в отхожее место.

И я представил себе дерево, на котором вместо веток кишки. Они раскачивались на ветру и тянулись к проходящим по дороге и проплывающим по реке. На кишках присоски – станции…

Я прилег в своем штурманском кресле. Геннадий Федорович мягко тронул с места. Вот опять бассейн, общежития, канал, заправка, и именно тогда красный мяч мелькнул где-то справа, между каменных бараков. Их немцы пленные строили, вспомнилось некстати. Стены – снарядом не пробить. И все остальное соответствовало, но все же о мяче. Где он и откуда?

– А здесь, Гена, в футбол играют?

– В футбол везде играют. Не видал, что ли, объявление у тоннеля?

– Какое?

– Матч «Канонерец» – «Двина».

– То есть как?

– За что купил, за то и продаю.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное