Тайна Старого Бора

Леон Хамгоков

Тайна Старого Бора

Глава

(из цикла Мещерский Бор)

Глава первая: Первый иней и первые тревоги

Золотая осень в Мещерском бору подошла к концу. Стояли ясные, прозрачные дни, но по утрам на пожухлой траве уже лежал серебристый иней, а края реки Прони схватывались тонким, хрустальным ледком. Воздух звенел от холода и предчувствия скорой зимы.

Заяц Степашка, как всегда, был первым, кто почувствовал перемены. Он сейчас трудился не покладая лап, делая последние запасы для своей уютной норки. Но в этот раз его занимала не только морковка.

– Степан! Степан, ты не поверишь! – залепетал он, подбегая к бобровой запруде, где Степан Бобёр конопатил щели в своей хатке, готовясь к холодам.

– Опять Гришка кувыркнулся? – спросил Бобёр, не отрываясь от работы.

– Да нет, не в Гришке дело! Ты не видишь? Лес… он стал другим.

Степан отложил молоток и внимательно посмотрел на Зайца. Тот был не просто взволнован, он был серьёзно напуган.

– Каким другим? Листья облетают. Всё как полагается.

– Нет-нет! – Степашка затряс длинными ушами. – Птицы! Те, что обычно улетают последними… стаи галок, дрозды… они все разом собрались и улетели ещё вчера, хотя обычно не спешат. И звери… барсучиха Матрёна, та, что живёт за болоом, она уже неделю в норе сидит, свету белого не видит! А ёжики… все ёжики куда-то попрятались, будто и не было их!

Бобёр нахмурился. Он сам заметил, что лес в последние дни притих не по-осеннему. Но списывал это на погоду.

– Может, просто зима ранняя будет, вот они и торопятся, – предположил он, чтобы успокоить друга и самого себя.

– Ранняя зима – это одно, – прошептал Степашка, подходя ближе. – А вот старая сова, та, что в сторожке лесной живёт, она вчера на закате так кричала… так кричала! Будто предупреждала о чём-то недобром. И запах… ты не чувствуешь? Не пахнет льдом, пахнет… тишиной. Мёртвой тишиной.

В этот момент из-за деревьев вышел Гришка Балбесов. Он был не по-осеннему серьёзен, без своей обычной лихой тройки. В лапах он нёс несколько больших, странных на вид шишек – смолистых, но будто обугленных с одного бока.

– А, вы тут, – мрачно сказал он, подходя. – Я у Проши был, хотел спросить про эти… – Он показал на шишки. – Нашёл на Просеке Горелой. Вся земля там будто опалена, и шишки такие. А по краям… следы. Большие, когтистые. Не медвежьи. И не лосиные.

Степан Бобёр наконец почувствовал настоящую тревогу. Одни приметы – это ещё куда ни шло. Но когда и суеверный Заяц, и бесшабашный Ёж говорят об одном и том же – дело неспроста.

– И что сказал Проша? – спросил он.

– Ничего, – ответил Гришка. – Только фыркнул, старое бормочет: «Не ваше дело». И дверь захлопнул. Но я видел – у него в глазах было… беспокойство.

Трое друзей стояли в наступившей тишине. Лес вокруг действительно замер. Не слышно было ни птиц, ни привычного шороха листвы под лапками бурундуков. Только ветер гудел в вершинах сосен, словно оплакивая что-то.

– Значит, – медленно проговорил Степан, ломая в лапах странную шишку. – Значит, в бору творится что-то, о чём знает Проша, но молчит. Что-то, от чего птицы улетают раньше срока, а звери прячутся по норам.

– Что-то, что оставляет вот такие следы, – добавил Гришка, кивая на обугленную хвою.

– И что-то, о чём кричат совы, – сдавленно прошептал Степашка.

Они посмотрели друг на друга. Загадка была брошена. И теперь им предстояло её разгадать, пока тишина не поглотила их родной лес окончательно.

Глава вторая: Горелая просека

Тревожные наблюдения Степашки и находка Гришки не давали друзьям покоя. Решение созрело само собой – им нужно было самим посмотреть на горелую просеку .

Дорога в ту часть бора, куда они направлялись, была самой старой и глухой. Сосны стояли тут как великаны, их стволы поросли седым лишайником, а кроны смыкались так высоко, что даже днём царил зеленоватый полумрак. Воздух был неподвижен и густ от запаха хвои и влажной земли.

– Бр-р-р… – прошептал Заяц Степашка, жмурясь и прижимая уши к спинке. – Мне кажется, лес на нас смотрит.

– Не выдумывай, – проворчал Степан Бобёр, но и он вёл себя настороженно, внимательно оглядываясь по сторонам. – Старые деревья всегда такие. И тишина тут… неестественная.

Впереди, размахивая найденной на дороге толстой палкой, шагал Гришка Балбесов. После истории с тройкой он стал серьёзнее, но его любопытство никуда не делось.

– Вот! – вдруг воскликнул он, останавливаясь. – Чуете? Палённым пахнет!

Друзья замерли и принюхались. Да, сквозь привычный лесной аромат явственно пробивался едкий, горьковатый запах гари. Они сделали ещё несколько шагов вперёд – и перед ними открылась Просека Горелая.

Это была узкая, как будто прочерченная по линейке, полоса, уходившая вглубь леса. По краям её стояли почерневшие, обугленные стволы сосен. Земля под ногами была покрыта чёрным пеплом и обгоревшими шишками, точно такими, какие принёс Гришка. Но самое странное было не это. Просека не была мёртвой. По её краям, прямо из пепла, тянулись к свету молодые, ярко-зелёные побеги папоротников и малины, создавая жутковатый контраст.

– Молния, что ли, ударила? – предположил Степан, осторожно ступая по чёрной земле.

– Молния бьёт в одно дерево, а не чертит по лесу прямую линию, – возразил Гришка. Он наклонился и ткнул палкой в землю. – И потом, глядите-ка!

Он отгрёб пепел, и друзья увидели глубокую вмятину в земле. От неё шёл чёткий след. Очень большой, с отпечатками четырёх мощных пальцев, заканчивающихся глубокими ямками от когтей.

Степашка ахнул и отпрыгнул назад.

– Я же говорил! Я же говорил! Что это такое?

Степан Бобёр нахмурился. Он многое видел в лесу, но такого следа – никогда.

– Ни барсук, ни кабан… и уж тем более не медведь… – пробормотал он. – Это что-то… другое.

Внезапно тишину прорезал пронзительный, скрежещущий звук, будто по камню провели огромной пилой. Он шёл сверху. Друзья в ужасе подняли головы.

На одном из обгоревших деревьев, неподвижно, как древний идол, сидел огромный Филин. Его глаза, огромные и жёлтые, были пристально устремлены на них. Казалось, он не просто смотрел, а изучал их, видел насквозь. Именно он издал тот самый скрежещущий звук – предупреждение.

– Он… он нас сторожит… – задрожав, прошептал Степашка.

Филин медленно повернул голову почти на полный круг, его взгляд скользнул по Просеке, потом снова остановился на зверях. Казалось, в этих глазах была заключена вся многовековая мудрость и вся невысказанная тревога старого бора.