Академия Семи Печатей

Leo Grant

Академия Семи Печатей

Глава 1. Последний паром на Сомнэрис

Туман начал сгущаться за кормой «Сомнамбулы» не постепенно, а резко и внезапно, словно кто-то невидимый захлопнул гигантскую серую дверь, отделяя прошлое от будущего. Дребезжащий звук портового колокола, крики чаек, даже запах соли и смоленых канатов – все это растворилось в одночасье, поглощенное беззвучным, всепоглощающим молоком Моря Туманов Забвения.

Элиас Вейн стоял, вцепившись в холодный, облупившийся леер, и смотрел в белую пустоту. Пальцы его ныли, но он не ослаблял хватку. Это последнее физическое ощущение было якорем, удерживающим его от полного погружения в сюрреалистичность момента. Позади, в том мире, который уже перестал быть настоящим, остались улочки Нижнего Города с их вечными сумерками под сенью эстакад, крохотная, пропахшая чаем и чернилами лавка отца, и лицо матери – не плачущее, а застывшее в маске стоического ожидания. Она не сказала «возвращайся». Она сказала: «Стань сильным. Настолько сильным, чтобы тебя нельзя было сломать». И в ее глазах, обычно таких теплых, Элиас увидел не материнскую нежность, а холодную оценку инвестора, вкладывающего последнее в рискованный, но потенциально безгранично прибыльный актив. Этим активом был он.

Паром «Сомнамбула» скрипел каждым шпангоутом. Это было неуклюжее, плоскодонное суднище, больше похожее на плавучий сарай, чем на корабль. Его деревянные борта, темные от влаги и времени, были испещрены странными царапинами – не от волн или камней, а скорее от чего-то когтистого или цепкого. Воздух был тяжелым и густым. К привычным запахам ржавчины, гниющей древесины и дешевого табака примешивалось что-то иное. Сладковатый, приторный запах увядших лилий, смешанный с озоном, как перед грозой, и едва уловимая металлическая нотка, будто кто-то лизал лезвие старой бритвы.

Пассажиров в этот рейс набралось немного. Элиас краем глаза отмечал каждого, бессознательно сортируя на потенциальных союзников, угрозы или фон.

Ближе к корме, пытаясь казаться небрежным, прислонился к тумбе со спасательным кругом дородный юноша. Его плащ из бархата цвета спелой сливы кричал о деньгах, кричал так громко, что почти заглушал нервную дрожь в его пухлых руках, теребивших золотую застежку. Рядом с ним, съежившись, словно пытаясь стать невидимкой, стоял мальчик лет шестнадцати. Его очки с толстыми линзами были запотевшими, а пальцы в бесконечном цикле наматывали на палец бахрому своего скромного шерстяного шарфа. Девушка с лицом фарфоровой куклы и двумя тугими, черными как смоль косами стояла особняком. Ее взгляд, темный и неотрывный, был устремлен не в туман, а в серую, хлюпающую воду за бортом, будто она читала в ее ряби тайные письмена.

Были еще трое монахов в рясах из грубой ткани, цвета впитавшейся пыли. Они сидели на ящиках, не двигаясь, их руки, сложенные на коленях, были похожи на высохшие корни деревьев. Их молчание было не пустым, а плотным, насыщенным, словно они непрестанно произносили молитвы, звук которых не предназначался для человеческих ушей.

И были двое Старших. Они стояли у самой носовой фигуры – потрескавшегося изображения плачущей женщины с третьим глазом на лбу. Мантии их не колыхались в промозглом ветерке. Одна – цвета запекшейся крови, вторая – густой, бездонной синевы, в которой тонули последние отсветы дня. Они не разговаривали, не смотрели на новичков. Их внимание было приковано к туману впереди. Элиасу, обладателю «Тихого ума», было особенно неприятно на них смотреть. Обычные люди имели некое поле, смутный эмоциональный фон. Эти двое были как два холодных, гладких камня на дне высохшего колодца. От них не исходило ничего. Ничего, кроме легкого, едва уловимого давления на барабанные перепонки.

Богатый юноша, которого, как выяснилось, звали Годфри, не выдержал тишины. Его голос прозвучал фальшиво и громко, разрывая мокрое полотно атмосферы.

– Мой отец, знаете ли, заключал контракты с Архитекторами Кости, – заявил он, обращаясь скорее к самому себе и вселенной, чем к конкретному слушателю. – Говорит, их лаборатории находятся в самых глубоких склепах. Там они выращивают слуг из собственных ребер и философский камень из кальцинированного страха. А в Главной Башне, в Шпиле Прозрения, хранится хрусталик глаза того самого Левиафана. Через него, говорят, можно увидеть истоки всех снов… Представляете?

Его слова повисли в воздухе, не получив отклика. Мальчик в очках лишь глубже втянул голову в плечи. Девушка с косами не оторвала взгляда от воды. Элиас почувствовал раздражение. Такая болтовня была не просто глупостью – она была опасной. В таком месте слова могли обладать весом, привлекать внимание. А внимание здесь, он чувствовал это кожей, было ресурсом рискованным.

Внезапно «Сомнамбула» содрогнулась. Это был не просто толчок волны. Это был глубокий, внутренний скрежет, будто огромные шестерни где-то в трюме, в самом чреве корабля, внезапно провернулись вхолостую, задевая за живое. Деревянный настил под ногами затрепетал. Туман прямо по курсу потемнел, сгустился, превратившись из молочно-белого в свинцово-серый, почти черный в эпицентре. Температура упала так резко, что у Элиаса вырвалось прерывистое облачко пара.

Монахи поднялись с ящиков как один. Не спеша, с отточенной многовековой практикой движением они опустились на колени, касаясь лбами влажных досок палубы. Их спины выгнулись, образуя немую, сгорбленную арку. Их беззвучное бормотание стало ощутимым – легкой вибрацией в воздухе, от которой заныли зубы.

Старшие студенты наконец пошевелились. Тот, что в мантии цвета крови – высокий, худой, с лицом аскета, высеченным из желтоватой слоновой кости, – повернулся к кучке новичков. Его глаза, мутно-янтарные, лишенные какого-либо блеска, скользнули по ним. Казалось, он видел не их лица, а их внутренности, кости и токи нервов.

– Замкните рты, – произнес он. Голос был тихим, сухим, похожим на шелест старых пергаментных страниц, но он прозвучал с такой неестественной четкостью в ушах у каждого, будто родился не снаружи, а внутри их собственных черепных коробок, прямо за глазными яблоками. – И опустите глаза. Не смотрите на воду. Не смотрите в туман. Мы пересекаем Границу Снов. Реальность здесь истончена до плёнки. И она рвётся.

Инстинкт самосохранения, более древний, чем разум, заставил Элиаса повиноваться. Он опустил взгляд на потертые, скользкие доски у своих ног, на ржавые шляпки гвоздей. Но периферическое зрение, обостренное адреналином, уловило движение там, где его не должно было быть.

Слева по борту, в серцевине темного пятна тумана, что-то зашевелилось. Это не было телом. Это было скорее идеей движения, тенью от несуществующего объекта. Очертания плывущей массы были нестабильны, они пульсировали, меняли форму – то напоминая клубок извивающихся змей, то растекаясь в подобие гигантского медузообразного колокола. И внутри этой тени, этой ходячей дыре в реальности, мелькали обрывки. Обрывки образов, звуков, чувств. Элиас увидел, как на мгновение проступил фасад его дома, но окна были как раны, из которых сочился черный свет. Услышал обрывок забытой колыбельной, которую пела мать, но мелодия была искажена, растянута в леденящий душу стон. Его охватила волна эмоции, чужой, всепроникающей и абсолютно чудовищной в своей силе – тоска. Не печаль, а экзистенциальная, вселенская тоска, чувство бесконечного падения в абсолютной, лишенной звезд пустоте. Она давила на грудь, вытягивала воздух из легких, заставляя сердце биться в истеричном, обреченном ритме.

Рядом девушка с косами вскрикнула – коротко, надрывно, словно ее ударили. Звук был тут же поглощён туманом. Богач Годфри издал булькающий звук и схватился за горло, его лицо приобрело землистый оттенок. Мальчик в очках просто зажмурился, слезы брызнули из-под его век.

Элиас почувствовал, как волна чужого отчаяния бьется о внутреннюю стену его сознания. Его «Тихий ум», эта врожденная, всегда раздражавшая его способность отступать в нейтральную, безэмоциональную пустоту, сработала как шлюз. Чужая тоска не смогла его заполнить. Она обтекала его, ядро его «Я» оставалось холодным, наблюдающим, отдельным. Он видел, как тень-призрак, почуяв его невовлеченность, его внутреннюю тишину, будто на мгновение замерла, а затем её внимание – тяжелое, как свинец, – скользнуло по нему и ухватилось за Годфри, который трепетал, как осиновый лист, накачивая монстра своим животным страхом.

Пустоглазый старший что-то произнес. Его губы шевельнулись, но звука не последовало. Вместо этого воздух вокруг палубы дрогнул. Он покрылся рябью, как поверхность пруда от брошенного камня, но эта рябь была визуальной, искажающей свет. Вокруг них сгустилась невидимая сфера. Чувство тоски ослабло, сменившись резким, леденящим онемением, как от укола новокаина в душу. Тень с тихим, незвучащим вздохом (который Элиас почувствовал скорее, чем услышал) отплыла, растворившись в серой мгле.

– Фрагмент, – равнодушно констатировала вторая старшая, женщина с седыми, ежиком торчащими волосами и шрамом, аккуратно рассекавшим оба ее века. Ее голос был хриплым, как наждачная бумага. – Оторвавшийся сон. Их миллионы в этих водах. Они ищут умы, чтобы прицепиться и снова почувствовать себя целыми. Не кормите их вниманием. Внимание для них – кровь и плоть.

«Кормите вниманием».

Элиас медленно, очень медленно выдохнул, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает, уступая место ледяной, четкой ясности. Он не накормил. Его ум остался тихим, нейтральным, непригодным для паразита. Это была не магия, не сила. Это была просто дыра в его психике, недостаток. И этот недостаток только что спас ему если не жизнь, то рассудок. Впервые в жизни он почувствовал не стыд за свою «странность», а острый, холодный интерес. Инструмент. У него был уникальный инструмент.

Путешествие сквозь тюрьму из тумана и теней потеряло счет времени. Минуты растягивались в часы, часы могли сжаться в мгновения. Элиас то впадал в подобие транса, глядя в одну точку, то снова обводил взглядом своих спутников, отмечая изменения. Годфри съежился, его бравада испарилась без следа. Девушка с косами теперь смотрела не в воду, а в свои собственные руки, сложенные на коленях, и губы ее беззвучно шевелились. Мальчик в очках, кажется, просто отключился, его сознание ушло вглубь, спасаясь от внешнего кошмара.

И вдруг, без всякого предупреждения, туман спереди не рассеялся. Он разорвался. Не мягко, а с резкой, почти жестокой четкостью, будто гигантская рука отдернула занавес.

Академия Семи Печатей не предстала перед ними. Она взорвалась в их сознание.

Сначала это были просто шпили. Десятки, сотни шпилей, черных, как обсидиан, и острых, как иглы отчаяния, вонзающиеся в низкое небо цвета застарелого синяка. Они не тянулись к небу – они словно протыкали его, удерживая хмурый купол на месте. Затем взгляд, отказывающийся верить, скользил ниже, выхватывая стены. Они были не из камня. Материал был темнее ночи, матовый, поглощающий свет, словно поверхность черной дыры, имеющая форму. Архитектура насмехалась над здравым смыслом. Да, здесь были готические арки и стрельчатые окна. Но арки вели в тупики или в пустоту. Окна располагались под невозможными углами, и сквозь некоторые было видно не интерьеры, а другие части здания, наблюдаемые с точек, которых не могло существовать. Башни росли из других башен. Мосты пересекали сами себя, образуя Мёбиусовы ленты из черного камня. Перспектива лгала: то, что казалось далеким, было внезапно близко; огромная стена при ближайшем рассмотрении оказывалась узкой щелью.

И в центре этого лабиринта безумия, пульсируя как чёрное сердце, располагалась Крипта Сновидений. Она не была построена. Она выросла, как раковая опухоль на теле реальности, бесформенная масса архитектурного кошмара, испещренная витражами. Но витражи эти не сияли. Они поглощали скудный свет, и на них, как на негативах, угадывались сцены катастроф: библиотека, пожираемая чернильным пламенем; процесс студентов, превращающихся в кричащие статуи; гигантский глаз, раскрывающийся в небесах над рушащимся шпилем.

«Сомнамбула» с последним скрипом причалила к пристани. Пристань была сложена из базальта, отполированного бесчисленными ногами до зеркального, черного блеска. Она казалась единственной стабильной, нормальной вещью во всем этом хаосе. Сходни упали с грохотом, от которого вздрогнули все.

Пустоглазый старший сошел первым. Его мантия цвета крови не шелохнулась. Он обернулся, и его взгляд, безразличный и всевидящий, скользнул по бледным, испуганным лицам новичков и на мгновение задержался на Элиасе. В тех пустых янтарных глубинах мелькнула искра – не интереса, а скорее легкого удивления, как если бы бухгалтер обнаружил в столбце цифр неучтенную копейку.

– За мной, – сказал он тем же внутренним голосом, от которого заныли виски. – Шаг в сторону – и вы потеряетесь. Дороги здесь меняют намерение путника. Если вы заблудитесь, тени примут вас за своего. Или за обед.

Элиас наклонился, чтобы поднять свою потертую сумку. В этот момент он снова почувствовал ее – глухую, мощную вибрацию, идущую из самой толщи острова. Не через ноги, а через кости, через зубы. Дум-дум. Пауза. Дум-дум. Ритмично, медленно. Как сердцебиение. Как сердцебиение спящего гиганта.

Он выпрямился, взвалив сумку на плечо. Он не оглянулся на «Сомнамбулу», на последний клочок связи с миром, который понимал. Тот мир больше не существовал. Существовал только этот: мир изломанного камня, голодных теней и спящего бога под ногами.

Он поднял взгляд. Прямо перед ним, высеченные в арке врат, которые были похожи на раскрытую пасть каменного чудовища, горели слова. Латинские буквы, казалось, были выжжены в самой материи портала, и светились они не светом, а густой, почти черной темнотой, еще более плотной, чем окружающий камень.

SCIENTIA EST POTENTIA, SED PRETIUM SANGUIS.

Знание – сила, но цена – кровь.

Элиас Вейн, сын торговца, обладатель Тихого ума, сделал свой первый шаг по базальтовым плитам Сомнэриса. Он не чувствовал ни восторга, ни ужаса. Он чувствовал ледяную, сфокусированную ясность. Он видел трещину в каменной кладке справа от арки. Видел, как тень от несуществующего фонаря падает под невозможным углом. Он видел швы в великолепном, ужасающем гобелене этой новой реальности.И там, где есть шов, можно вставить лезвие. Можно начать распарывать.Он шагнул под арку, в сень Академии Семи Печатей. Воздух внутри пахнул озоном, пылью веков и медным привкусом, который он теперь безошибочно узнавал.Привкус крови. Цены, которую только предстояло заплатить.

Глава 2. Кровавая чернильница

Шепот ста двадцати семи абитуриентов замер, едва двадцатифутовые черные дубовые врата Зала Квиритум сомкнулись с глухим, окончательным стуком, похожим на удар по крышке гроба. Последний луч сомнэрисского солнца, тусклого и жидкого даже в полдень, был отсечен. Их заключили в каменное чрево Академии.