скачать книгу бесплатно
Для большей наглядности и структурирования материала Патрик встал из-за стола и записал это на висевшей на стене доске для объявлений.
– Сив Лантин в последний раз видели живой, когда она после гулянки с друзьями ехала домой на велосипеде. Самое последнее свидетельство описывает, как она сворачивает с большой дороги и направляется в сторону Брекке. Было два часа ночи, и ее видел водитель проезжавшей мимо машины. После этого никто ее не видел и ничего о ней не слышал.
– Если не считать сведений Габриэля Хульта, – добавил Мартин.
– Да, – Патрик согласно кивнул, – если не считать показаний Габриэля Хульта, но я думаю, мы их пока учитывать не будем. Мона Тернблад пропала двумя неделями позже, – продолжил он. – В отличие от Сив она исчезла прямо посреди дня. Она вышла из дома около трех часов, чтобы совершить пробежку, но больше домой не вернулась. Одну из ее кроссовок нашли возле дороги, где девушка обычно бегала, и на том все.
– Имелось ли между девушками что-нибудь общее? Помимо того, что они тогда были примерно одного возраста.
Патрик не смог сдержать улыбки.
– Насмотрелся, как я понимаю, программ с психологическими портретами. К сожалению, должен тебя разочаровать. Если мы имеем дело с серийным убийцей, к чему, полагаю, ты клонишь, то между девушками нет никакого, во всяком случае внешнего, сходства.
Он прикрепил на доску две фотографии.
– Сив было девятнадцать лет. Маленькая, темноволосая и полненькая. Ее считали довольно легкомысленной, и, когда она в семнадцать лет родила ребенка, во Фьельбаке разразилось нечто вроде скандала. Сив вместе с ребенком жила у матери, но, судя по утверждению газет, она периодически отправлялась на гулянки и не слишком любила сидеть дома. Мону, напротив, описывают как правильную девочку, которая хорошо училась в школе, имела много друзей и вообще пользовалась популярностью. Она была высокой, светловолосой и много занималась спортом. В восемнадцать лет она по-прежнему жила с родителями, поскольку мать болела и отец не справлялся с уходом за ней в одиночку. Похоже, никто не мог сказать о ней ничего плохого. Так что объединяет девушек лишь то, что обе бесследно исчезли с лица земли более двадцати лет назад, и потом их скелеты обнаружили в Королевском ущелье.
Мартин задумчиво подпер голову рукой. Они с Патриком немного посидели, молча изучая газетные вырезки и записи на доске. Оба думали о том, как молодо выглядят девушки. Не встреться на их пути какое-то зло, им предстояло прожить еще много лет. И потом Таня, прижизненных фотографий которой у них пока не имелось. Тоже молодая девушка, наделенная жизнью, которой она могла распорядиться по своему усмотрению. Но теперь мертва и она.
– Проводилось множество допросов. – Патрик достал из папки толстую пачку машинописных страниц. – Опрашивали друзей и семьи девушек. Обходили дома во всей округе, а также задавали вопросы местным хулиганам. Насколько я вижу, в общей сложности провели около сотни допросов.
– Они что-нибудь дали?
– Нет, ничего. Пока они не получили наводку от Габриэля Хульта. Он сам позвонил в полицию и рассказал, что в ту ночь, когда Сив пропала, видел ее в машине своего брата.
– И? Этого, наверное, едва ли могло хватить для того, чтобы счесть его подозреваемым в ее убийстве?
– Да, а когда брата Габриэля, Юханнеса Хульта, допрашивали, тот отрицал, что разговаривал с ней или даже видел ее, но за неимением более горячих следов решили сосредоточиться на нем.
– Они чего-нибудь добились? – Глаза Мартина широко раскрылись от непроизвольного восхищения.
– Нет, больше ничего не выяснилось. А через пару месяцев Юханнес Хульт повесился у себя в амбаре, так что можно, пожалуй, сказать, что след стал очень холодным.
– Как-то странно, что он покончил с собой так скоро после этого.
– Да, но если он все-таки был виновен, то убить Таню должен был его дух. Покойники не убивают…
– И что у него был за брат, если позвонил и заложил собственную плоть и кровь? Зачем человеку может такое понадобиться? – Мартин наморщил лоб. – Но какой же я дурак. Хульт… это ведь наверняка родня Юхана и Роберта, наших старых верных работников на воровской ниве.
– Да, правильно. Юханнес приходился им отцом. Изучив род Хультов, я немного лучше понимаю, почему выходит, что Юхан и Роберт нас так часто посещают. Им было не больше пяти и шести лет, когда Юханнес повесился, и нашел его в амбаре Роберт. Можно представить, как это должно было повлиять на шестилетнего мальчика.
– Да, черт возьми. – Мартин покачал головой. – Слушай, прежде чем мы продолжим, мне надо выпить кофе. Содержание кофеина упало до критического уровня. Захватить тебе чашку?
Патрик кивнул, и вскоре Мартин вернулся с двумя чашками дымящегося кофе. Погода, как ни странно, располагала к горячим напиткам.
– Юханнес и Габриэль приходятся сыновьями человеку по имени Эфраим Хульт, его еще называют Проповедником, – продолжил рассказ Патрик. – Эфраим был широко известным – или печально известным, как угодно, пастором свободной церкви в Гётеборге. Он устраивал большие сборища, на которых предоставлял тогда еще маленьким сыновьям говорить на разных языках и исцелять больных и калек. Большинство считало его обманщиком и шарлатаном, но в таком случае он сорвал самый большой куш, когда умерла дама из преданного ему прихода, Маргарета Дюблинг, и завещала ему все, что имела. Помимо значительного состояния наличными, она оставила ему солидный надел в лесной местности, а также роскошный господский дом неподалеку от Фьельбаки. Эфраим внезапно утратил желание распространять слово Божье, переехал туда с сыновьями, и с тех самых пор семья там и живет.
Доска была уже полностью исписана, а по всему столу Патрика валялись бумаги.
– Узнать немного семейной истории, конечно, интересно, но какое это имеет отношение к убийствам? Как ты сказал, Юханнес умер за двадцать лет до убийства Тани, а покойники, как ты красноречиво выразился, не убивают. – Мартину было трудно скрыть нетерпение.
– Верно, но я изучил весь старый материал, и интерес там представляют только свидетельские показания Габриэля. Я надеялся поговорить с Эррольдом Линдом, отвечавшим тогда за расследование, но он, к сожалению, умер от инфаркта в восемьдесят девятом году, так что опираться мы можем только на этот материал. Если у тебя нет лучших идей, я предлагаю для начала узнать побольше о Тане и параллельно поговорить с оставшимися в живых родителями Сив и Моны, а потом решить, стоит ли нам снова беседовать с Габриэлем Хультом.
– Звучит разумно. С чего мне начать?
– Начни с поисков сведений о Тане. И проследи, чтобы завтра Йоста тоже включился в работу. Безмятежное времяпрепровождение для него закончено.
– А Мелльберг и Эрнст? Как ты намерен поступить с ними?
Патрик вздохнул.
– Моя стратегия состоит в том, чтобы как можно дольше не подпускать их к расследованию. Естественно, нагрузка на нас троих будет больше, но думаю, в конечном счете мы от этого выиграем. Мелльберг только обрадуется, если ему ничего не придется делать, и кроме того, он, по сути дела, уже отказался от этого расследования. Эрнст пусть продолжает заниматься тем, чем занимается, и берет на себя максимум поступающих заявлений. Если ему потребуется помощь, пошлем к нему Йосту, а мы с тобой по возможности будем заниматься только расследованием. Понятно?
– Да, босс. – Мартин с энтузиазмом кивнул.
– Тогда за дело.
После ухода Мартина Патрик сел лицом к доске, сцепил руки за головой и погрузился в глубокие размышления. Перед ними стояла масштабная задача, а у них почти не было опыта в расследовании убийств, поэтому у него от приступа отчаяния упало сердце. В глубине души он надеялся, что они смогут компенсировать отсутствие опыта энтузиазмом. Мартин уже вовсю включился, и неужели он, черт возьми, не сумеет пробудить Флюгаре от сна Спящей красавицы. Если им еще удастся не подпускать к расследованию Мелльберга и Эрнста, то Патрик считал, что у них, возможно, будет шанс раскрыть убийства. Правда, не особенно большой, учитывая, что два убийства надо раскрывать не просто не по горячим следам, а по глубоко промороженным. Патрик знал, что лучше всего им было бы сосредоточиться на Тане, но в то же время инстинкт подсказывал ему, что между убийствами существует настолько сильная и реальная связь, что ими следует заниматься параллельно. Вдохнуть жизнь в старое расследование будет нелегко, но он вынужден попытаться.
Он взял из подставки зонт, проверил по телефонному каталогу адрес и с тяжелым сердцем отправился в путь. Выполнение некоторых заданий требует просто нечеловеческих усилий.
?
Дождь упорно стучал по оконным стеклам, и при других обстоятельствах Эрика радовалась бы приносимой им прохладе. Однако судьбе и назойливым родственникам было угодно иное, и она медленно, но верно приближалась к грани безумия.
Дети от злости, что им приходится сидеть взаперти, носились как ненормальные, а Конни и Бритта, подобно загнанным в одну клетку собакам, начали кидаться друг на друга. До полновесной ссоры дело еще не дошло, но мелкие перебранки постепенно разрастались и уже перешли на уровень шипения и переругивания. Вытягивались старые грехи и несправедливости, и Эрике больше всего хотелось подняться наверх и закрыться с головой одеялом. Но ей опять мешало хорошее воспитание: грозило пальцем и заставляло ее стараться вести себя в зоне войны цивилизованно.
Когда Патрик уходил на работу, она смотрела на дверь с тоской. Сбегая в отделение, он не мог скрыть облегчения, и у нее на несколько секунд возникло искушение проверить данное накануне обещание остаться дома, как только она потребует. Но она сознавала, что неправильно просить об этом только потому, что ей не хочется, чтобы ее бросали одну с «ужасной четверкой», и она, как верная жена, просто помахала ему из окна кухни, когда он отъезжал.
Дом был невелик, и общий беспорядок уже начинал принимать катастрофические формы. Эрика достала детям несколько игр, но это привело лишь к тому, что буквы из игры «Скраббл» теперь валялись по всей гостиной вперемешку с фишками из «Монополии» и игральными картами. Наклоняясь с большим трудом, Эрика собирала игровые принадлежности и пыталась немного прибрать в комнате. Разговор на веранде, где сидели Конни и Бритта, становился все более горячим, и она начала понимать, почему дети не получили особого воспитания. С родителями, которые ведут себя как пятилетние малыши, не так-то легко научиться уважению к другим и их вещам. Только бы этот день побыстрее прошел! Как только дождь закончится, она выставит семейство Флуд. При всем уважении к хорошему воспитанию и гостеприимству ей потребовалось бы быть олицетворением Святой Биргитты, чтобы не прийти в ярость, если они останутся еще дольше.
Последней каплей стал обед. Несмотря на боль в ногах и ломоту в нижней части спины, она час простояла у плиты, чтобы приготовить обед, отвечающий прожорливости Конни и привередливости детей, и, на ее взгляд, получилось довольно удачно. Она думала, что обжаренная фалунская колбаса[7 - Традиционная шведская колбаса из говядины, свинины и картофельного крахмала.] и тушеные макароны удовлетворят обе стороны, но вскоре выяснилось, что она совершила страшную ошибку.
– Бе-е, я ненавижу фалунскую колбасу. Гадость!
Лиса демонстративно отставила тарелку и с мрачным видом скрестила руки на груди.
– Жаль, потому что в предложении есть только она. – Голос Эрики звучал твердо.
– Но я голодная. Я хочу чего-нибудь другого!
– Ничего другого нет. Если не любишь колбасу, можешь поесть макароны с кетчупом. – Эрика постаралась придать голосу мягкости, хотя у нее внутри все кипело.
– Макароны гадкие! Я хочу чего-нибудь другого. Мама-а-а!
– Не могла ли бы ты достать ей что-нибудь другое? – Бритта погладила свою капризулю по щеке и была вознаграждена улыбкой. Щеки уверенной в победе Лисы вспыхнули румянцем триумфатора, и она требовательно посмотрела на Эрику. Но граница была пройдена. Настало время войны.
– Ничего другого нет. Либо ты ешь то, что стоит перед тобой, либо вообще не ешь.
– Но, дорогая Эрика, мне кажется, ты проявляешь безрассудство. Конни, объясни ей, как мы поступаем дома, какие у нас принципы воспитания. – Однако ждать его ответа она не стала. – Мы детей ни к чему не принуждаем. Это тормозит их развитие. Если моя Лиса хочет чего-нибудь другого, то мы считаем только правильным ей это дать. Я хочу сказать, что она личность, обладающая таким же правом проявлять себя, как все остальные. Как бы ты отнеслась, если бы кто-нибудь заставлял тебя есть то, что ты не хочешь? Думаю, ты бы с этим не смирилась.
Бритта читала лекцию голосом настоящего психолога, и Эрика внезапно почувствовала, что чаша переполнилась. С ледяным спокойствием она взяла тарелку девочки, подняла ее над головой Бритты и перевернула. Изумление, когда тушеные макароны потекли на волосы и за ворот рубашки, заставило Бритту замолчать посреди предложения.
Десятью минутами позже они удалились. Вероятно, чтобы больше никогда не возвращаться. Эта часть родни теперь наверняка занесет ее в черный список, но даже при всем желании Эрика не могла утверждать, что ее это огорчало. Стыдиться она тоже не стыдилась, хотя ее поступок можно было в лучшем случае назвать ребячеством. Было безумно приятно дать выход накопившейся за двухдневный визит агрессии, и просить за это прощения она не намеревалась.
Остаток дня она планировала провести на диване веранды с хорошей книгой и первой за лето чашкой чая. Жизнь сразу же стала казаться намного светлее.
?
Несмотря на скромные размеры занимаемой площади, роскошная зелень у него на веранде могла сравниться с лучшими садами. Каждый цветок был заботливо выращен из семечка или рассады, и благодаря жаркому лету атмосфера сейчас напоминала тропическую. В одном углу веранды у него росли овощи, и ничто не шло в сравнение с удовольствием срывать собственноручно выращенные помидоры, кабачки, лук и даже дыни и виноград.
Его скромный таунхаус, находившийся на Динглевэген, на въезде во Фьельбаку с южной стороны, был маленьким, но функциональным, а веранда выступала среди скромных посадок владельцев остальных таунхаусов точно зеленый восклицательный знак.
Только сидя на веранде, он не скучал по старому дому. Дому, в котором он вырос, а потом жил с женой и дочерью. Их обеих не стало, и боль утраты возрастала до тех пор, пока он однажды не понял, что нужно проститься также с домом и хранящимися в его стенах воспоминаниями.
Конечно, таунхаусу не хватало индивидуальности, которую он любил в старом доме, но ее отсутствие способствовало смягчению боли в груди, и теперь горе в основном походило на глухой грохот, постоянно присутствовавший на заднем плане.
Когда Мона пропала, он думал, что Линнея умрет от сердечной раны. Жена болела уже давно, но оказалась выносливее, чем он думал. Она прожила еще десять лет. Ради него – в этом он не сомневался. Она не хотела оставлять его в горе одного. Изо дня в день она боролась за жизнь, которая превратилась для них обоих в одну видимость.
Мона была для них светом. Она появилась, когда они уже перестали надеяться, и других детей у них так и не родилось. Это светловолосое веселое существо, чей смех зажигал у него в груди огоньки, стало воплощением всей любви, на какую они только были способны. У него не укладывалось в голове, что дочка могла просто исчезнуть. Тогда казалось, что солнце должно перестать светить, что небо должно упасть на землю. Однако ничего не произошло. За дверьми их погруженного в скорбь дома жизнь продолжалась как обычно. Люди смеялись, жили и работали. А Моны больше не было.
Они долго жили надеждой. Может, она где-то существует? Может, где-то живет без них и скрылась добровольно? В то же время оба сознавали правду. Ведь незадолго перед тем исчезла другая девушка, и совпадение было чересчур велико, чтобы они могли обманывать себя. Кроме того, Мона была девочкой, не способной сознательно причинить им такую боль. Добрая, милая, она всегда изо всех сил заботилась о них.
В день, когда умерла Линнея, он получил окончательное доказательство тому, что Мона на небесах. Болезнь и горе настолько истощили его любимую жену, что от нее осталась лишь тень, и, когда она, лежа в постели, взяла его за руку, он понял, что в этот день останется один. После нескольких часов бодрствования она в последний раз сжала его руку, и по ее лицу распространилась улыбка. Одновременно в глазах Линнеи зажегся свет, какого он не видел уже десять лет. С тех пор, как она в последний раз смотрела на Мону. Она устремила взгляд куда-то ему за спину и умерла. Тогда он окончательно уверился: Линнея умерла счастливой, потому что в туннеле ее ждала дочь. От этого переносить одиночество стало во многих отношениях легче. Теперь два его самых любимых человека, по крайней мере, оказались вместе. Его воссоединение с ними – лишь вопрос времени. Этого дня он ждал с нетерпением, но знал, что до тех пор обязан жить в меру своих способностей. Господь плохо понимает отступников, и делать что-либо, рискуя местом на небесах рядом с Линнеей и Моной, он не отваживался.
Его меланхолические размышления прервал стук в дверь. С трудом выбравшись из кресла, он, опираясь на палку, пробрался через зелень и прихожую к входной двери. Снаружи стоял серьезный молодой человек с поднятой рукой, готовый постучать еще раз.
– Альберт Тернблад?
– Да, это я. Но если вы что-то продаете, то мне ничего не нужно.
Мужчина улыбнулся.
– Нет, я не торговец. Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Не разрешите ли мне ненадолго зайти?
Ничего не говоря, Альберт отступил в сторону и впустил его. Он провел полицейского на веранду и указал на диван. О его деле он не спросил. Не требовалось. Этого визита он ждал двадцать лет.
– Какие потрясающие растения. Сразу видно, что цветы вас любят. – Патрик нервно засмеялся.
Альберт ничего не ответил, но посмотрел на Патрика мягким взглядом. Он понимал, что полицейскому нелегко приходить по такому поводу, но ему незачем волноваться. После стольких лет ожидания это очень важно – наконец узнать правду. Он все равно уже давно в горе.
– Видите ли, дело в том, что мы нашли вашу дочь. – Патрик откашлялся и начал заново: – Мы нашли вашу дочь и можем подтвердить, что ее убили.
Альберт лишь кивнул. Вместе с тем он почувствовал успокоение в душе. У него появится могила, куда можно ходить. Он положит дочь вместе с Линнеей.
– Где вы ее обнаружили?
– В Королевском ущелье.
– В Королевском ущелье? – Альберт наморщил лоб. – Если она лежала там, как получилось, что ее не нашли раньше? Там ведь ходит много народу.
Патрик Хедстрём рассказал ему об убитой немецкой туристке и о том, что они, вероятно, нашли Сив тоже. По их мнению, кто-то ночью перевез Мону и Сив, которые все эти годы находились где-то в другом месте.
Альберт теперь не особенно много перемещался по поселку, и поэтому, в отличие от остальных жителей Фьельбаки, еще не слышал об убийстве девушки. Когда он услышал о ее судьбе, у него сразу закололо в области живота. Кому-то предстоит пережить ту же боль, что им с Линнеей. Где-то есть отец и мать, которым больше не суждено увидеть свою дочь. Это заслонило новости о Моне. По сравнению с родителями девушки ему еще хорошо. Его горе успело приглушиться и утратить остроту. Пройдет много лет, прежде чем они достигнут такого состояния, и у него болело за них сердце.
– Известно, кто это сделал?
– К сожалению, нет. Но мы приложим все усилия к тому, чтобы это узнать.
– Вам известно, тот же ли это человек?
Полицейский опустил голову.
– На сегодняшний день мы даже об этом не можем говорить с уверенностью. Пока я могу сказать только, что некоторое сходство имеется.
Патрик с беспокойством взглянул на сидящего перед ним пожилого мужчину.
– Есть ли кто-нибудь, кому я могу позвонить? Кто-нибудь, кто сможет приехать и составить вам компанию?
– Нет, никого нет. – Старик мягко и по-отечески улыбнулся.
– Может, мне позвонить и узнать, не удастся ли пригласить к вам пастора?
– Нет, спасибо, пастор не нужен. – Опять та же мягкая улыбка. – Не беспокойтесь, я в мыслях уже многократно переживал этот день, поэтому для меня это не шок. Я хочу просто посидеть спокойно здесь, среди моих растений, и подумать. Со мной ничего не случится. Пусть я стар, но я вынослив.
Он накрыл ладонью руку полицейского, словно утешая того. Впрочем, возможно, так и было.
– Если вы не против, я хотел бы только показать вам несколько фотографий Моны и чуть-чуть рассказать о ней. Чтобы вы понимали, какой она была при жизни.
Молодой человек, не колеблясь, кивнул, и Альберт, прихрамывая, пошел за старыми альбомами. Он примерно час показывал фотографии и рассказывал о дочери. Это был лучший за долгое время час его жизни, и он осознал, что слишком давно не позволял себе предаваться воспоминаниям.
Когда они прощались у двери, он всучил Патрику одну из фотографий. На ней Мона справляла пятый день рождения с большим тортом с пятью свечками и улыбкой до ушей. Восхитительно красивая, со светлыми локонами и сверкающими от радости жизни глазами. Ему было важно, чтобы во время поисков убийцы дочери у полицейских постоянно стоял перед глазами этот снимок.
Когда полицейский ушел, он опять уселся на веранде. Прикрыл глаза, вдыхая сладкий цветочный аромат. Потом он заснул, и ему снился длинный светлый туннель, в конце которого его, словно тени, ждали Мона и Линнея. Ему казалось, что он видит, как они ему машут.
?
Дверь в его кабинет с шумом распахнулась. В нее ворвалась Сольвейг, позади которой было видно, как, беспомощно размахивая руками, бежит Лайне.
– Скотина! Проклятый старый хер!
Он автоматически поморщился от таких слов. Ему всегда казалось крайне неприятным, когда люди проявляли в его присутствии сильные эмоции, а подобный язык вызывал у него отвращение.
– В чем дело? Сольвейг, по-моему, тебе следует успокоиться и прекратить разговаривать со мной в таком стиле.
Он слишком поздно понял, что естественно вырвавшийся у него наставительный тон только еще больше распалил ее. Казалось, она была готова вцепиться ему в горло, и он на всякий случай отступил за письменный стол.
– Успокоиться! Ты говоришь, что мне следует успокоиться, слизняк долбаный! Старый паскудник!