Боль души моей

Боль души моей

Глава

Глава первая. Ирменские холмы

Говорят, раннее детство стирается из памяти, как рисунки мелом на сыром асфальте. Но Лариса наперекор этому знала – ее память начиналась не с рассказов взрослых, а с ощущений. С густого, как мед, запаха нагретой солнцем пыли во дворе, с колючей шерсти овцы, упершейся в нее теплым лбом, с вкуса парного молока, которое пахло травой и летом. Ей было три года, и мир был ярок, просторен и полон тайн.

Местом, где зародилась эта вселенная, стала маленькая деревушка с певучим названием Молоирменка, затерявшаяся среди пологих новосибирских холмов на реке Ирмень. Но в устах местных она звалась проще, суровее и как-то по-домашнему – Шубинка. Название это, как эхо из прошлого, хранило память о мастерицах, что когда-то шили добротные варежки из овчины, «шубинки», гревшие руки многих поколений.

В этом мире у Ларисы был ее личный полярный дух, антипод и неизменный спутник – старшая сестра Саша. Саша – не девочка, а дьяволёнок, сотканный из энергии и стремительности. Невысокая, юркая, она казалась созданной из ветра и солнечных зайчиков. А Лариса… Лариса была иной. Пышный, румяный колобок с серьезными глазами, она зримо казалась больше и солиднее сестры, хотя и была младше на полтора года. Их дуэт был вечным танцем противоположностей: легкость и основательность, вихрь и устойчивость.

Семья их была крепкой, трудолюбивой, как и полагалось в тех краях. Родители, совсем еще молодые, держали двор, полный скотины, – это было не хобби, а вторая, не менее важная работа. Отец, уставший, но неизменно добрый, пропадал за баранкой грузовика в местном совхозе. Мать, женщина с бездонным запасом сил, успевала не только накормить всех учеников в школе-буфетчицей, но и в качестве техника растопить печи, чтобы в классах пахло не только знаниями, но и живым, добрым теплом.

Их домик был невелик, но в его стенах жила особая, печная уютность, впитывавшая запахи свежего хлеба и сушеных трав. А через огород, в другом таком же домике, жила бабушка – женщина с судьбой, высеченной из гранита. Она осталась вдовой с тремя сыновьями на руках. Ее муж, герой, прошедший фронт и ставший председателем колхоза, трагически погиб на мельнице, оступившись и попав в жернова. Эта история витала в воздухе, придавая дому бабушки оттенок тихой, стойкой печали и гордости.

И самым волшебным путешествием для маленькой Ларисы были те самые походы в гости через огород. Для взрослого – несколько десятков шагов. Для нее – рискованная экспедиция сквозь непроходимые джунгли. Густая, высокая ботва картошки поднималась над ней настоящей стеной, гигантскими листьями, в которых терялся солнечный свет. Продираясь сквозь этот зеленый лабиринт, она чувствовала себя первооткрывателем, идущим к сердцу тайного мира, где жила бабушка – хранительница мудрости и, возможно, печенья.

Глава вторая. Остров на крыше

Жизнь маленькой Лары текла по распорядку, сотканному из простых деревенских забот, но для нее самой каждый день был полным тайн и открытий приключением. Даже самая обыденная вещь в ее руках могла превратиться в артефакт из волшебной сказки.

Но были в этой жизни и испытания, главным из которых была ее неугомонная сестра. Когда родители, загруженные работой или покосом, уходили из дома, дети оставались одни – явление, немыслимое сегодня, но обычное для той поры и той деревни. И для Саши, этого вечного двигателя, младшая сестра моментально превращалась из компаньонки в обузу.

Саша, в чьих глазах постоянно плелись авантюрные планы, не хотела возиться с «пышным колобком». И она, обладая смекалкой, отточенной в дворовых играх, нашла гениальное, с ее точки зрения, решение. С помощью хитрости и сладких обещаний она заманивала маленькую сестренку на невысокую, пологую крышу сарая или бани. Это было ее королевство, ее смотровая площадка, а для Ларисы – целый мир, отрезанный от земли.

«Смотри, тут тебе игрушки!» – говорила Саша, водружая на теплые, серые от времени доски незамысловатые сокровища: старую куклу с выгоревшими волосами, несколько стекляшек, поблескивающих на солнце. Рядом ставилась кружка с водой и ломоть хлеба – скудный, но стратегический запас провианта для робинзона.

И пока Лариса, завороженная, осваивала свой невольный плен, Саша, проворная как ящерица, спрыгивала вниз и исчезала. Она неслась с соседскими ребятишками за деревню, на косогоры, где ветер гулял на просторе и можно было кричать до хрипоты, играя в казаков-разбойников.

А Лариса оставалась одна. Сначала мир сужался до размеров крыши, и это могло быть страшно, но страшнее всего для нее было спускаться вниз по лестнице.

Но потом он снова расширялся, становясь бескрайним. Она садилась на теплые доски, поджимая ноги, и ее огромные, серьезные глаза медленно обводили горизонт. Отсюда, с ее острова, была видна вся Шубинка, уютно прижавшаяся к холмам. Она видела дымок из бабушкиной трубы, дальние поля, отливающие золотом, и ленту Ирмени, блестящую на солнце. Она слышала отдаленный лай собак, крики гонящих коров мальчишек и доносящийся с косогоров ветреный смех сестры.

Вода в кружке казалась нектаром, а хлеб – пиром одинокого монарха. Игрушки обретали новые жизни и истории в ее руках. Она не плакала. Она наблюдала. Она царила. В эти тихие часы вынужденного одиночества в ней вызревала та самая основательность, та способность находить целые миры внутри одной комнаты – или на одной крыше, – что навсегда останется ее отличительной чертой. Она была пленником, но чувствовала себя хранителем этого внезапно ставшего огром

Глава третья. Голос, вернувший с того света

Трехлетнее тело Ларисы, такое румяное и упитанное, вдруг стало ареной невыносимой боли. Температура подскочила, а живот скрутило так, что девочка не могла даже плакать – только тихо стонать, свернувшись калачиком на кровати. Мать, Мария , с одного взгляда поняла – дело плохо. Схватив дочь на руки, она, не помня себя, побежала в сельскую амбулаторию.

Опытный фельдшер, Клава, с первого взгляда поставила страшный диагноз:

– «Аппендицит. Срочно везите в район».

Но как найти машину в разгар покоса и уборки хлеба, когда каждая минута на счету? Мария, не раздумывая, кинулась к соседу, Антону,который развозил молоко.

–« Антон у нас Ларисе плохо ,срочно нужно в район, А Иван в поле , помоги, Христа ради»

Тот, не колеблясь ни секунды,

–«Да конечно ,Мария , садитесь .» Он бросил все и погнал старенький молоковоз, трясясь по ухабам вместе с матерью и умирающим ребенком на руках.

В районной больнице их ждало первое горькое разочарование. Врач, у которого рабочий день подходил к концу, осмотрел ребенка бегло и вынес вердикт:

«Ангина. Горло красное. Выдумываете. Мест все равно нет».

Как не уговаривала Мария оставить их на ночь,– врач был неприклонен

–« Нет мест в инфекционном отделении!»

И они поехали назад, в Шубинку, а на руках у Марии девочке становилось все хуже. Она уже не стонала, а лишь тихонько попискивала, как раненый зверек.

Дома их встретил отец, только что вернувшийся с работы. Увидев дочь, он пришел в ярость от бездействия районных врачей.

– "Они слепые что ли совсем не видят ребенок чуть живая".

И Маша снова сбегала к фельдшеру Клавдия, которая, не сомневаясь, заявила:

– «Это уже перитонит. Срочно в район, и я еду с вами!» Клавдия забралась в кузов отцовского грузовика, и они снова помчались по пыльной дороге, на этот раз – в кромешной темноте, под звездами, которые казались безразличными точками на небе.

Лариса помнила ту дорогу с поразительной четкостью. Жажда. Жгучая, невыносимая жажда. В спешке все забыли взять с собой кружку. И тогда ее отец, этот сильный, молчаливый мужчина, подбежал к придорожному роднику, набрал в рот холодной, чистой воды и, склонившись над дочерью, поил ее, как птица-кормилица поет своего птенца. Эта капля влаги, переданная с такой любовью и отчаянием, стала для нее глотком жизни.

В районной больнице, куда они приехали затемно, царила растерянность. Дежурный врач был в панике: мальчик с таким же диагнозом только что умер в палате. Перитонит был подтвержден. Нужен был хирург из города. Иван был в не себя, его голос хрипел от ярости и страха, требовал, умолял, грозился:

– «Не дай бог что с ребенком!» И Лариса, сквозь пелену боли, слышала его громовые крики. И ей почему-то становилось спокойно. «Раз папка так их ругает, значит, со мной все будет хорошо», – пронеслась детская мысль.

Затем – провал. Беспамятство.

Врача из города доставили на вертолете. Всю ночь в операционной шла борьба за жизнь маленькой девочки. Родители, не сомкнувшие глаз, ждали у дверей, впитывая в себя каждый шорох.

Утром хирург, изможденный, вышел к родителям. Иван кинулся к нему. Слова доктора прозвучали как приговор: «Ребенок не отошел от наркоза. Скорее всего, умрет. Заберите мать, пусть это будет не при ней».

Отец, сжав волю в кулак, уговорил ничего не подозревавшую Марию пойти в столовую, «хоть крошку в себя протолкнуть». Она машинально пыталась проглотить комок творога, как вдруг ясно, отчетливо, будто кто-то окликнул ее в тишине, услышала: «Мама!».

Это был голос ее дочери маленькой Ларочки.

Мария вскочила, сметая все со стола. «ВезИ меня в больницу!» – закричала она. Иван, понимая, что это конец, и не в силах ни удерживать ее, ни оставаться один, вихрем помчал ее обратно.

Мария влетела в отделение, не видя и не слыша никого. Ей кричали: «Куда в одежде!», а она на ходу сбрасывала с себя пальто, платок, несясь напролом к двери реанимации. Она распахнула ее и замерла.

Перед ней лежало маленькое тельце с распластанным, даже не зашитым животом. Рядом стоял таз с остатками страшной операции. И это было самое ужасное зрелище в ее жизни.

И тогда Мария крикнула. Крикнула что есть мочи, вкладывая в этот крик всю свою душу, всю боль, всю надежду, всю любовь: «Ларочка! Доченька моя!».

И Лариса – и это она помнит абсолютно четко, наперекор всем законам медицины и памяти, – услышала этот голос. Он прорвался сквозь толщу небытия, дошел до нее сквозь морок и беспамятство. Он был якорем, за который она ухватилась, чтобы вернуться.