
Полная версия:
Семейная драма провинциального журналиста

Семейная драма провинциального журналиста
Глава 1 Настя
На звонок долго никто не откликался. Коробкин уж было подумал, что оказался прав, жена действительно куда-то уехала.
«... с сыном, - подумал он. – Что ж Сын принадлежит ей...»
Сын принадлежит...
Разве может человек принадлежать кому-то одному, принадлежать как вещь, как кукла, как машина, как дача?
Отчего на ум прищло именно: кукла, машина, дача? Почему мысль от сына перебросилась на эти символы мещанского благополучия? Он что – против машин, дач? Против чего он? Что его покоробило? Разве не он когда-то сам стремился и исподволь приучал жену к мысли о необходимости приобретения этих машин, дач, то есть машины и дачи? Да при чем здесь, наконец , сын – не сын? Ну, Вик действительно не его сын, не родной сын
Когда впервые увидел его крохотныем шестилетним мальчишкой, белобрысого, по-детски деловитого, когда он снял его с верхних ступенек вагона и, прижав на мгновение к себе, поставил на землю, испугавшись той доверчивой теплоты, которая дохнула на него от этого недоверчивого, но вдруг ставшего для него таким родным, человеком. Испугался ли он той ответственности, которая с этого мгновения ложилась на него?
Вряд ли. Нет, не испугался. Хоть и мелькнула мысль, вспомнился свой отчим, который вошел в его жизнь, когда он был примерно такого же возраста, как и Вик.
Своего отчима Коробкин называл папой. Он верил, что это его роной отец. Верил до тех пор, пока кто-то открыл ему, что человек этот не кго родной отец, что он ему чужой.
« Чужой! Чужой!» - прозвучало как взрыв бомбы.
Чужой!
Он тогда не понимал, что значит это слово – « чужой», не чувствовал различия между « родным» и « чужим», между папой и отчимом, потому что в отношениях между ним и « папой» все было так, как вдругих семьях. Разве только то, не поднимал на него руки, даже когда он этого заслужил. Только однажды, играя в войнушку с мальчишками, он кинул гранату – тяжелый ком высохшей глины – и убил курицу дяди Саши, всеми уважаемого плотника, у которого был единственный на всю улицу телевизор с водяной линзой, перед которым каждый вечер собирался весь двор смотреть все от начало до конца. В наказание отчим запер его в кладовке и, на всякий случай и, на всякий случай, чтобы не сбежал, снял с него шорты. Там он простоял до темноты. Не присел, не прилег, а простоял и проревел. Он звал родного отца, который никогда бы не поступил со своим сыном.
Отношение же Вика к нему было не по годам очень ровное, почтительно-сдержанное, уважительно-холодное.
Возможно потому, что и сам Коробкин постоянно контролировал свое поведение по отношению к Вику, контролировал тембр голоса, его оттенки, старался быть справедливым. Именно старался. Делал то, что никогда бы не делал родной отец.
Нельзя – это он понял только сейчас – быть искусственно справедливым, справедливым по расчету.
А ведь он был именно таким.
За дверью послышались шаги. Коробкин снова нажал на звонок.
- Кто там?
- Открывай.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась на длину стальной цепочки.
- Слава!
Дверь захлопнулась и через несколько секунд снова открылась.
Настя стояла на пороге, закутанная в пуховой платок, растерянная, сонная.
- Ты как в анекдоте- муж вернулся из командировки. Ты самолетом?
- Поездом.
Они прошли в комнату.
- Что это за поезд? Дополнительный, что ли?
- Не знаю. Наверно
Коробкин прошел в ванную. Надо бы умыться после поездки в поезде..
- Есть хочешь? – Настя подошла к плите, зажгла конфорку. – Могу сварить сосиски. Яйца сварить или... яичницу?
Пока варились сосиски, Настя вынула из буфета бутылку водки «Московская», поставила две рюмки, тарелочку сыра.
Потом принесла газету и поставила на нее сковородку с яичницей , выложила сосиски в тарелку. Оглядела стол и развела руками.
- Все ! Есть еще бутылка фруктового сока!
Он прошел в комнату, открыл свой «кейс» и вскоре вернулся, неся в руках бутылку самаркандского коньяка и коробку шоколадных конфет.
- Ты как всегда в своем репертуаре!- хихикнула Настя. – Мне немного. – Она слегка прикоснулась к рюмке.
Коробкин разлил коньяк.
- Ну, за встречу!
Настя кивнула. Пригубила. Коробкин выпил залпом, поискал глазами, чем бы закусить. Настя зацепила вилкой сыр, протянула ему, но он отказался, налил себе чашку сока.
Закусил сосиской.
- А ты что не пьешь?
- Не могу пить сейчас, - ответила она.
- Для кого же тогда водка?
Вопрос смутил Настю, щеки ее порозовели.
- На всякий случай, - сказала она. – Не коньяк е мне покупать.
- Когда-то ты считала, что гостю ставят на стол лучшее, что имеется в доме.
Коробкин сжал пальцами лоб, чувствуя в висках болевые уколы.
- Твоя школа, - как –то мерзковато усмехнулась Настя.
- Моя? Ой ли!
Глава 2 " Помолчав одну минуту осторожный журналист..."
Удивительно устроен человек. Когда ему хорошо в одиночестве, он ударяется в воспоминания. И какими бы они ни были, те картины –веселые, печальные – он одинаково спокойно перелистывает страницы жизни- и ему хорошо.
Впрочем, то же происходит, когда человеку плохо. Только теперь он оказывает в одиночестве даже в толпе, даже в компании близких. Он вновь блуждает в лабиринтах памяти и получает допинг, который помогает ему преодолеть тоску, обрести душевное равновесие.
Для Коробкина всесильные допингом была Настя. Ее смех, тихий, многозначительный, он любил, мог им любоваться бесконечно.
В ее глазах – умных, глубоких, как озера ее родных мест в Карелии, к которым она постоянно возвращалась в своих рассказах и стихах – он тонул. Глядя в них, он чувствовал себя то маленьких и беспомощных, то сильным, готовым не преодоление любых преград.
А голос ее Спокойный, уверенный. Он обладал необъяснимой силой и мог опустошить Коробкина. И тогда жизнь ему казалось тяжелым непосильным бременем. Но изменялся тембр, и Коробкин восставал из праха и обретал крылья
И потому верил ей безгранично, привязывался душой сильнее и сильнее, из месяца в месяц, из года в год. Забывая поговорку, которую сам же повторял в кругу друзей: « Если хочешь, чтобы тебя разлюбили, чтобы ты до смерти надоел любимому человеку, донимай его своими признаниями, следуй по пятам , не оставляй одного ни на минуту, и ты с лихвой добьешься желаемого». И затем Коробкин всем советовал почитать рассказ Альберто Моравио « Не пытайся понять» из сборника « Римские рассказы».
Он забыл свои слова. Когда же почувствовал, что между ним и Настей возникла пленка отчуждения – пока еще тонкая, едва ощутимая – испугался. И совершил следующую глупость – стал ревновать. Ревновал, боясь в том признаться даже себе. Ревновал молча, в отдалении, молил избавить его от мучений, приносимые любовью. Любовью ли?
Ударялся в разгулы-загулы
Но облегчение не было. Новые разочарования и опустошение
И тогда он бросал все и летел к ней. И не находил того, что искал. Не было в этих встречах той радости, которую оба испытывали раньше.
Глава 3 Я с тобой, тобой! Взгляни же...
- Ты стал приезжать, не предупреждая.
- Я очень торопился тебя увидеть, Настя!
- Ну,ну!
Она подставила щеку для поцелуя. Холодным равнодушием веяло от нее. И холодной , мертвой была щека, к которой он прикасался губами. Настя сейчас была похожа на панночку из «Вия».
И неуютно, и холодно было в квартире, которую он считал, в которой поселился , по ее собственному утверждению, его дух.
Теперь его не стало. Это он видел, чувствовал, знал.
-Как твои дела? Там
Он молчал.
- Говорят, процветаешь?
- А разве мое процветание не касается тебя?
-Я это не ощущаю.
В глазах ее мелькает злой огонек, но Настя умела владеть своими чувствами.
- Ты живешь отдельно, я не знаю, чем ты там занят и кем?
Она делает ударение на последнем слове.
Он смотрит на жену и не узнает. Она говорит ему что-то, но он не слышит, потому что голос у нее чужой.
- Ксантиппа тоже вначале была любящей женой и справедливым человеком.
- Ты не можешь обойтись без красивостей даже перед самим собой!
Она встала, хотела уйти. И он не выдержав закричал с болью и тоской:
- Настя, где ты? Где я тебя потерял?
- Где? Ты забыл уже всё! – глаза ее наполнились слезами. Она сжала зубы, чтобы не разрыдаться.
- Настя!
- Забыл тот проклятый август! Эту девицу с ее невинной улыбкой: « Вы Анастасия Мурзич?»
Она сделала несколько судорожных вздохов.
- Что я тогда должна была сделать, чтобы успокоить, забыть себя? Разбить голову о стенку? Кинуться под колеса самосвала или электричку? Наверное, я так бы и сделала, не вспомни о Вике!
- Настя, я объяснил тебе тогда! – взмолился он, глядя на жену и чувствуя, что слова не трогают.- Я виноват пред тобой! Виноват!
- Я возненавидела тебя!
Глава 4 Есть...
Он молчал. Молчал, хотя все в нем кричало от нестерпимого чувства вины, от страха потери любимого человека, с которым он шел бок о бок не один год, которому он верил, чьими мыслями и советами жил все это время.
« Так! Так! Так! – хотелось возопить ему – В се так и есть, но нельзя же жить с постоянным ощущением вины невозвращенного долга. Жить с этой ношей я больше не могу! Не могу! И потом, разве ничего не сделал для нее, для семьи»
- Давай расстанемся.
Это у него вылетело помимо собственной воли, как само собой. С казал и ужаснулся, сжался внутренне и ожидал ответа.
Как же он будет теперь жить?
Но слова были произнесены. Они обрели вещественность, одушевленность.
- Я тоже так считаю, - она сразу успокоилась, обмякла и неожиданно просветлела лицом. – Наверное, это самое лучшее решение, которое ты принимал за последние годы.
- Неужели ты так ненавидишь меня?
- Ах, Слава! – на ее лице промелькнула нечто похожее на улыбку. – Не я выбрала решение.
- Настя
- Все! – она словно ставила точку. – Можешь забрать из дома все, что тебе нужно.
- Мне ничего не надо.
- Не отказывайся, чтобы потом не жалеть, не обвинять меня, ограбила, мол, тебя.
- Мне от тебя ничего не нужно.
- Вообще-то, ты прав. Все, что ты мог, ты взял: десять лет моей жизни, десять лет сил, которые на тебя растрачены.
- У тебя кто-то появился?
- Если тебе от этого легче, пусть так.
- Настя ,серьезно спрашиваю!
Он все еще не верил, что это конец. Назад возврата нет и не будет. Не верил и цеплялся, как за соломинку.
- Да,да! Появился! У меня есть человек, который меня уважает. Который любит меня! Который ублажает меня! КоторыйКоторому.!
Глава 5 В августе
Было воскресенье августа. С вечера неожиданно похолодало. Вячеслав слышал, как гулко падали яблоки на ночную стылую землю. Рассвет теперь приходил медленно, растворяя к утро бледные росчерки звезд и высвечивая зеленоватую воду арыка, которой пересекал сад, кибитку, которую он снимал у одинокой пожилой своенравное женщины тети Веры.
Тишина наводила на тоску, и Славе хотелось вновь и вновь бежать на телеграф, слать телеграммы, заказывать переговоры и просить, требовать, чтобы она бросит работу в журнале, где ее уважают, ценят, считаются с ее мнением и летела в Ташкент
Конечно, хотелось. Но он понимал, что желания его несбыточные.
« Ты привык брать! – вспомнил Коробкин слова жены, когда она провожала его в аэропорт и он предложил ей забыть о делах и улететь с ним. – А я хочу, чтобы ты понял, так жить нельзя. Нужно научиться и дарить!»
- Ты недовольна моими подарками? – удивился он. – Скажи, чего тебе не хватает?
- Видишь, ты и сейчас не в силах понять меня! Разве я не о подарках веду речь?
- Я хочу, чтобы ты научился дарить радость. Хорошее настроение. Чистую любовь, без обмана.
- Я люблю тебя, Настя! И грех тебя обвинять меня в обратном.
И вот он один. Вернее, не совсем один.
Дона, светло-коричневая грязная болонка. В эту минуту она лежала на влажной земле у арыка и блаженно жмурила глаза.
Полновластной хозяйкой она чувствовала себя только ночью. Резво носилась по двору, забегала за дом, рыскала в малиннике и среди ночи вдруг заливалась лаем, потому что вела непрекращающуюся войну с белой беспризорной дворнягой, которая постоянно из ночи в ночь пыталась прорваться к мусорной яме в самом углу сада.
Но последней два дня она бегает и днем, по многу раз обшаривая свои владения и ожесточенно рыча на любой шорох. А изменила она график потому, что тетя Вера, хозяйка дома, на месяц уехала погостить к родным в Фергану
Все- и дом, и дворик, и плантации малины, и Дона – принадлежало теперь ему. Правда, временно, но все же он мог почувствовать себе хозяина.
Коробкин вспомнил тот день, когда впервые попал в дом деда Нестерко, который привел его к тете Веры, рассказал, что она уважаемая женщина в городе. Любое мероприятие районного масштаба – она всегда в президиуме, как-никак персональный пенсионер республиканского значения.
Получив такую характеристику о хозяйке, Слава даже подумывал отказаться отказаться от квартиры , предпочитая найти что-то поскромнее. Но тетя Вера оказалась очень приветливой и обаятельной женщиной. Она усадила гостя за стол, напоила чаем с малиновым вареньем, порадовалась за мать, что у нее такой обходительный и обаятельный сын, за Настю, которая имеет такого красивого мужа. И, не раздумывая согласилась выделить ему комнату.
- И мне спокойнее – говорил она с улыбкой – двор большой, страшно жить одинокой женщине.
И тогда он решительно положил на стол почти весь свой наличный капитал, восемьдесят рублей.
- За два месяца вперед, хватит?
Она долго отказывалась, но под конец взяла деньги. Но только пятьдесят рублей и то, что бы только не обидеть гостя. И предсказала, что он скоро будет богатым человеком. Через шесть лет. В 1992 году.
До 1992 надо было дожить, но в данный временной отрезок он был два месяца спокоен. И бодро пошел за ней, чтобы выслушать инструкции, какие работы он должен выполнить в саду, во время ее отсутствия.
- На розы воду надо пускать вон оттуда, видишь отверстие под забором? – гутарила она, выдергивая сорняк с клубничной грядки. - Клубника поспеет, у меня банки приготовлены в кладовке, собирай в них, засыпай сахаром. Приеду – сделаю варенье, будешь с чаем пить, выделю тебе баночку. Помидоры поспеют – кушай, не стесняйся.
Приехала машина. Тетя Вера забралась на заднее сиденье и напоследок вспомнила:
- И Дону кормить не забудь. Половину лепешки в день бросишь, ей хватит.
Дона, услышав свою кличку, выглянула на улицу, но тут же спряталась, когда хозяйка погрозила ей пальцем.
- Смотри у меня! Дом сторожи, чтобы все было как надо!
Машина уехала, а Дона долго лаяла ей вслед.
- Успокойся, глупая. Приедет твоя хозяйка, никуда не денется, - позвал ее Коробкин и приоткрыл калитку. – Марш домой.
Болонка перестала лаять, искоса посмотрела на нового хозяина и побежала во двор. Там она немедленно залезла под железную кровать и не показывалась до самого утра.
И только после долгих уговоров, наконец вылезла и подошла к миске с моченым хлебом и ливерной колбасой.
Но когда он попытался погладить ее, собачонка с визгом отлетела от миски и исчезла под кроватью.
- Чего же ты испугалась?
Ответом было незлобное ворчание.
Вечером она подняла Коробкина своим громким истеричным лаем.
- Слава, ты живой?
- Настя, ты? Наконец-то!
Он не поверил своим глазам. Только сегодня думала о ней, мечтал увидеть ее, только на несколько мгновений, мечтал обнять, вдохнуть в себе родной, едва уловимый аромат ее кожи.
- Мы так и будем стоять друг против друга?
Он хотел взять ее сумку, но между ними пронесся лохматый клубок.
- О боже!
Настя отпрянула назад. Она очень боялась собак. В детстве ее укусила овчарка, и уколы, который пришлось ей вытерпеть, запомнились ей на всю жизнь.
- Дона, на место!
Мало ли, вдруг укусит. Дона успокоилась, только урчала из-под кровати, .
- Ты хорошо устроила!- говорила Настя.
Она уже искупалась под садовым душем.
Слава вскипятил чай, нарезал копченой колбасы, которую она привезла с собой.
Открыл бутылку сухого вина « Ок мусаллас».
- Прекрасно! Дом, сад и вино. Все необходимое для творчества.
- Гр-р-р-р! – угрожающе зарычала Дона.
- Вероника Маврикиевна просила, чтобы, вы уважаемый, не водили сюда женщин!
Над забором торчала голова соседки.
- Я никого не вожу. Ко мне приехала моя жена.
- Что-то много у вас жен для такого возраста!- невинно сказала соседка.
Настя словно окаменела. Коробкин похолодел внутренне.
- О чем вы говорите?
- Вы не помните? – хихикнула соседка. – А воспитательница из пионерского лагеря, которая к вам приходит? Или это тоже ваша жена?
- Замолчите вы!
Башка соседки спряталась. И теперь на Вячеслава Коробкина посыпались проклятия. Оказывается, он был рожден неизвестно кем, потому что у него не может быть порядочных родителей. И вся улица знает какой он развратник. Все знают, что он бабник и бандит с большой дороги. И только ничего не понимающая дура может назвать его своим мужем.
Долго вопила соседка.
Слава и Настя сидели и боялись посмотреть друг на друга.
- Хочешь малину с сахаром?
- Хорошую встречу ты мне устроил! Жри сам! – наконец разжала зубы Настя.
- Неужели ты поверила?
- Она часто к тебе приходит?
Неприятная улыбка блуждала на лице Насти.
- Мы с тобой взрослые люди. Я понимаю тебе нужна женщина. М ы не виделись несколько месяцев.
- Два месяца и семь дней.
- Вот именно. Зачем тогда отрицать факты?
Коробкин боялся посмотреть жене в глаза.
Диля ночевала у него. Один раз. Но главное – это было, было, было!
- Я понимаю, Слава, ты мужчина, тебе нужна женщина. На будущее – встречайся, как то похитрее, чтобы никто не догадывался и не видел!
Коробкин смял сигарету.
- Так, что не обижайся. У меня есть право не месть.
- Не играй со мной, Настя.
Она ушла в дом, он остался во дворе.
Когда Слава утром проснулся, Насти не было. Была записка : « Давай поживем раздельно. Ничего у нас путного не получиться. Ведь я когда-то тебе верила. Настя.»
« Ей хочется.»
Коробкин с силой рванул груди рубашку и закричал :
- Ну что со мной делаешь, Настя? На-с-т-я!!!
Крик был страшен. Соседка от страха обмочилась.
Ночью мне приснился странный, фантасмагоричный сон. Проснувшись я его записал в виде рассказа " Я в будущем..."
Вот этот рассказ:
" Кондратьев снял наконец снял повязку с моих глаз. Я тотчас высунулся из старого москвича и отчаянно вертя головой, стал вглядываться в темноту, стараясь узнать, куда меня привезли. Неосвещенный переулок был узок – двум машинам не разъехаться. Грязь стояла непролазная; когда мы ехали, москвич часто подбрасывало на ухабах, колеса утопали в лужах. Домишки в переулке выглядели безликими и анонимными, ничем не отличались друг от друга и окна наглухо закрыты. Однако в отличие от других непарадных районов нашего славного города здесь эти жалкие строения не лепились к друг другу, между ними было пространство, покрытое кучами мусора, скопившегося не за месяцы, а за годы.
- И не пытайся узнать это место, - сказал мне Кондратьев.- Вы в этой глуши никогда не бывали. Здесь ваш брат журналист не показывается, это место для, как вы говорите, быдла и люмпенов. Никто о них не помнит, так что тут ничто не меняется и, пожалуй, никогда не изменится. Даже за тысячу лет. Городские власти сюда тоже не заглядывают.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

