Пропасть. Стихи

Пропасть

Стихи

Дмитрий Ланев

© Дмитрий Ланев, 2018

ISBN 978-5-4493-6608-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Фонарь освещает зеленое тело…»

Фонарь освещает зеленое тело вокзала, похожего на осьминога. По щупальцам-улицам пьяно, несмело несут пассажиров их ватные ноги. Куда вы? Да ладно! Куда-то прибудем. А нет, опоздаем, так встретим кого там. А! Сходим к вокзалу, от нас не убудет сходить к пучеглазым старинным воротам. Я тоже поднялся с постели угасшей. Иду на перрон за любимой, пропавшей.

«Три дня не касаясь рукою…»

Три дня не касаясь рукою живу, за трудом хороня желание видеть и трогать прозрачную кожу огня. Я ныне — нахмуренный плотник, задумчивый автор церквей. И бледный, как брус этот долгий, и сильный, как тот муравей.

«Люблю большие города за их глухие переулки…»

Люблю большие города за их глухие переулки, за безымянные года, за торопливые минутки. За то, что светят фонари, участвуя в жестяной пляске, и что поют: «… гори, гори…» в домах, одетых в полумаски. За лестниц недовитый жгут, за мрачные подъезды-пасти, за то, что неба черный трут все тлеет, тлеет — и не гаснет. За то, что дьявольский глоток все красит кисточкой пастельной, за то, что поцелуй обжег, но и забылся за неделю.

«Наш домик с нависшею шапкою снега…»

Наш домик с нависшею шапкою снега похож на оплывшую свечку, огарок. Он пахнет шипящим в котле чебуреком и кучей еловых нарубленных лапок. Наш домик не связан ни с кем под луною, лишь только на самом конце всей дороги в такой же избушке с такой пианолой живут, как и мы, беспечальные боги.

«Я встретил вчера своего чудака …»

Я встретил вчера своего чудака — стоял у подъезда, и только выстукивал кончик его сапога веселую польку. Деревья пролили на призрак травы последние талые капли. И тропки уже не похожи на швы забитые паклей. И небо уже улыбалось Земле, и голуби гордо надулись, На пепельных стенах, как искры в золе веснушки проснулись. И кто-то немытые космы от карт вдруг поднял и стул отодвинул: «Глядите же, братцы! Да это ведь март нам камешек кинул. И прыгнул к окошку, как школьник от парт, ныряльщик за жемчугом в бездну. А за окошком действительно март, кап-кап, топ-топ-топ у подъезда.

«Льдины по-овечьи в кучи сбились у быков моста…»

Льдины по-овечьи в кучи сбились у быков моста. Прочитал письмо, и пульс мой достигает где-то ста. Торопливее походка через лужи, через грязь. Смотрит глупеньким цыпленком покосившийся лабаз. В бронированном окошке что-то грозное рычит. В тесной камере толпища грузно ножками сучит. У крылечка две старушки, три тюльпана — пять рублей. Небо синее, пустое и покойнее аллей. Все мосты свои мундиры побросали в воду, вниз. Все ограды посветлели, ходит голубь — важен, сиз. Мостовые отболели, победили зимний тиф. Ждут теперь, когда начнется человеческий прилив. Кто-то с неба как окурок прямо в ноги упадет. Гляньте! Ангел! Что за диво?! Что ж он, бедный, не встает? Ладно-ладно, я добрался. Вот и лестница, звонок. Тихо. Смотрит милая, наверно, в недоверчивый глазок.

«Пасхальный завтрак — яйца и кулич…»

Пасхальный завтрак — яйца и кулич. Спокойный сон с полуночи субботы. И воскрешение — центральнейший кирпич работы, отдыха. И вновь работы. Мелькает день, как глаз огромной птицы. Слеза скатилась, это дождь ночной. И рвутся на куски шелка, и рвутся ситцы Дыхания и неба надо мной. Цветная скорлупа хрустит, как черепица. И треску отзываются все чресла. И трудно мне поверить, что воскресли все эти зимне-призрачные лица.

«Тихо сыплется время с небес…»

Тихо сыплется время с небес в купорос ленинградского вечера. Будто снег на безжизненный лес, на замшелый, где делать-то нечего.