Охота на Снарка. Пища для ума

Льюис Кэрролл

Охота на Снарка. Пища для ума

Агония в восьми воплях

Льюис Кэрролл

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если — а такое, как ни странно, вполне возможно — автора этой краткой, но поучительной поэмы когда-нибудь обвинят в сочинении бессмыслицы, поводом, я уверен, послужит строка на странице 4:

«Бывало, бушприт путался с рулём».

Предвидя столь прискорбную возможность, я не стану, хотя и мог бы, с негодованием ссылаться на другие свои сочинения как на доказательство того, что я неспособен на подобный поступок. Не стану, хотя и мог бы, указывать ни на высокую нравственную цель самой поэмы, ни на начала арифметики, которые она столь осторожно прививает читателю, ни на её благородные уроки естествознания. Я поступлю куда прозаичнее: просто объясню, как всё произошло.

Балабон до болезненности заботился о внешнем виде судна и потому раз или два в неделю велел снимать бушприт, чтобы заново покрыть его лаком. Не раз случалось, что, когда приходила пора ставить бушприт обратно, никто на борту не мог вспомнить, к какому концу судна он принадлежит. Все знали, что спрашивать об этом Балабона бесполезно: он лишь заглянет в свой Морской устав и жалобным голосом прочтёт наставления Адмиралтейства, которых никто из них так и не сумел понять. Поэтому бушприт обычно прикрепляли как придётся, поперёк руля. Рулевой стоял рядом со слезами на глазах. Он понимал, что всё сделано неправильно, но, увы, правило 42 гласило: «Никто не должен говорить с рулевым», а Балабон собственноручно дополнил его словами: «И рулевой не должен говорить ни с кем». Возразить было невозможно, а управлять судном не удавалось до следующего дня лакировки. В эти дни всеобщего замешательства судно обычно шло кормой вперёд.

Поскольку эта поэма кое в чём связана с песнью о Бармаглоте, воспользуюсь случаем и отвечу на вопрос, который мне часто задают: как произносить «slithy toves»? Буква «i» в слове «slithy» звучит как «ай», как в «writhe», а «toves» рифмуется с «groves». Кроме того, первая «o» в «borogoves» звучит так же, как «o» в «borrow». Мне доводилось слышать, как ей пытались придать звучание «o» из «worry». Вот уж человеческое упрямство!

Здесь, пожалуй, уместно сказать и о других трудных словах той песни. Мне кажется, ко всем им подходит объяснение Шалтая-Болтая: два значения уложены в одно слово, словно вещи в дорожный чемодан.

Возьмём, например, два слова: «fuming» — «кипящий от злости» и «furious» — «яростный». Твёрдо решите произнести оба слова, но какое из них первым — не решайте. Теперь откройте рот и говорите. Если ваши мысли хоть чуть-чуть склонятся к «fuming», вы скажете «fuming-furious»; если хотя бы на волосок повернут к «furious» — «furious-fuming». Но если вы наделены редчайшим даром, совершенно уравновешенным умом, у вас получится «frumious».

Предположим, что, когда Пистол произнёс известные слова:

«Какому королю служишь, голодранец? Говори или умри!»

судья Шеллоу был уверен, что речь идёт либо о Вильгельме, либо о Ричарде, но никак не мог выбрать между ними и потому не мог назвать одно имя прежде другого. Разве можно сомневаться, что, лишь бы не умереть, он выдохнул бы: «Ричгельм!»

Вопль первый

ВЫСАДКА

— Для Снарка тут место! — кричал Балабон,

Осторожно сводя всех на сушу;

На гребне прилива поддерживал он

Каждого пальцем, вплетённым в макушку.

— Для Снарка тут место! Я дважды сказал —

Пусть команда приободрится!

Для Снарка тут место! Я трижды воззвал:

Что три раза скажу — то и правда!

Был Чистильщик, был мастер чепцов, капюшонов,

Адвокат, чтобы споры гасить;

Был Маклер, чтобы груз оценить по закону:

Сколько каждая вещь может стоить.

Был Маркёр: у бильярда ему не было равных —

Мог себе он урвать лишний куш;

Но Банкиру, нанятому за плату немалую,

Всю наличность держал под замком.

Был и Бобр: то по палубе мерил он путь,

То на носу плёл кружева;

От крушений, по словам Балабона, не раз он спасал их —

Но как, не знал никто из моряков.

Был ещё один, прославленный тем,

Сколько вещей позабыл он в дорогу:

Зонт, часы, все каменья и кольца затем,

И одежду, что купил на дорогу.

Сорок два чемодана он бережно собрал,

И на каждом своё имя вывел;

Но о том никого не предупредил —

И на берегу их оставили.

Впрочем, утрата одежды бедой не была:

В семи пальто он явился;

И три пары сапог на нём было тогда —

Хуже то, что он имя своё позабыл.

Он на «Эй!» отзывался, на всякий окрик:

«Изжарь меня!», «Парик мой поджарь!»,

На «Как-его-там?» и «Как-бишь-его-звали?» —

Но охотней всего на «Этакая штука!»

Кому нравилось словцо посильней,

Те иначе его величали:

Друзья называли «Огарками»,

А враги — «Поджаренным сыром» встречали.

— Он нескладен, и разум его невелик, —

Балабон говорил то и дело. —

Но бесстрашен он! Это важнее других

Качеств, если за Снарка взяться смело.

Он с гиенами шутки шутил, не робея,

И на взгляд отвечал им кивком;

Раз с медведем гулял, взявши лапу в ладонь:

«Чтоб его подбодрить», — объяснил он потом.

Он Булочником ехал, но поздно признал —

Балабон от известья чуть не свихнулся:

Только свадебный торт он испечь бы сумел,

Да продуктов для торта не сыщешь.

О последнем из них стоит молвить особо:

Вид имел он несусветного глупца.

Только мысль о Снарке жила у него —

И Балабон взял его сразу.

Он нанялся Мясником, но неделя прошла —

И серьёзно признался он вдруг:

Только Бобров убивать он умеет. Тогда

Балабон оробел и едва не замолк.

Наконец Балабон, побледнев, произнёс,

И от страха дрожал его голос:

— На борту лишь один Бобр; он ручной, он мой.

Если б он погиб, мы бы скорбели глубоко.

Бобр услышал. Со слезами в глазах он сказал:

— Даже счастье охоты за Снарком

Не искупит того, что меня ожидал

Столь ужасный и скверный подарок!

Он советовал твёрдо: Мясника надо взять

И отправить на судне отдельном.

Но Балабон отвечал: — Это в планы мои

Не вписалось бы для путешествия.

— Судоводство непросто, когда и корабль

Только один, и один лишь колокол.

Потому я, боюсь, не могу на себя

Взять ещё и второе судно.

— Бобру бы достать подержанный кафтан,

Чтоб кинжал его не пробивал, —

Посоветовал Булочник. — И жизнь застраховать

В известной конторе пора бы.

Тут Банкир предложил ему два полиса:

За умеренную плату — напрокат

Или в собственность. Первый — от огня,

А второй — если град причинит ущерб.

Но с того печального дня всякий раз,

Как Мясник появлялся поблизости,

Бобр упорно смотрел в другую сторону

И робел без понятной причины.

Вопль второй

РЕЧЬ БАЛАБОНА

Балабона хвалили: «Какая стать!

Как свободно он держится, плавно!

Как торжественен вид! Стоит раз увидать —

Сразу ясно, что мудрый он, право!»

Он купил карту моря: ни пяди земли

Не видать от края до края.

И матросы сказали: «Понять мы смогли

Эту карту, едва лишь читая!»

— Меркатора полюса, тропики, зоны,

Экватор и меридианов сеть —

К чему? — И матросы ответили хором:

— Всё это условные знаки для нас!

— У прочих карт столько извивов и пятен:

То остров, то мыс — чехарда!

Спасибо капитану: наш лист так понятен —

На нём абсолютная пустота!

Прелестно. Но вскоре открылась беда:

На вождя всей командой полагались,

Но для плаванья знал он один лишь приём —

Позвонить в колокольчик свой.

Он был и серьёзен, и вдумчив на вид,

Но путал приказы изрядно:

«Правь вправо, но нос держи влево!» — кричит.

Как быть рулевому? Непонятно.

То бушприт у них путался с рулём —

Балабон давал разъясненье:

«В тропиках с оснаркованным кораблём

Частенько случается это явленье».

Но главная в плаванье вышла беда:

Балабон был растерян и мрачен.

«Дул ветер на восток, — говорил он, — тогда

Я надеялся, на запад нас не потащит!»

Опасность прошла: на берег сошли

С ящиками, сумками, чемоданами.

Но радости в первом пейзаже не нашли:

Вокруг были скалы с провалами рваными.

Балабон увидал, как упал их задор,

И напевно затеял остроты,

Что на горестный случай давно он припас,

Но в ответ раздавались лишь стоны.

Он щедро разлил им горячего грога

И сесть на песке приказал.

И признали матросы: стоял он там строго,

Величаво, и речь произнёс, как сказал.

— Друзья! Римляне! Земляки! Мне уши

Одолжите! — Цитаты они обожали: